Заметки о религиозно-культурной ситуации

Еще сравнительно недавно мы говорили о пострелигиозной эпохе и, соответственно, постхристианской. Собственно, говорили об этом в так называемом свободном мире, описывая ситуацию, сложившуюся в западном обществе. Мы же, подсоветские, стали говорить об этом лишь в постсоветскую эпоху, с опозданием на десятилетия пытаясь осмыслить результаты западного развития.

Речь идет о 1960-х годах, когда и социологи, и радикальные теологи остро почувствовали, что в процессе секуляризации произошел переход количества в качество и действительно наступил “секулярный век”. Достаточно упомянуть имена социолога Питера Бергера (главу из его книги о секуляризации 1967 года недавно опубликовал журнал “Неприкосновенный запас” — № 32, 2003) и теолога Харви Кокса с его книгой “Мирской град” (1965; русский перевод — 1995). В это же время появляется и так называемая теология смерти Бога, авторы которой (Томас Альтицер и др.) пытаются осмыслить евангельское провозвестие в условиях, когда в мире уже не остается места для священного, так что сама религия должна парадоксальным образом секуляризоваться, то есть найти себе место в обществе и мышлении, ставших абсолютно светскими.

Так тогда казалось — и так тогда, судя по всему, и было. Тем более, что внутренние основания для такого поворота, как представлялось, например, провозвестнику “безрелигиозного христианства” Дитриху Бонхефферу, давало и в само христианство. Ведь во Христе Бог становится вполне человеком, входит в мир именно как человек, принимая на себя и таким образом утверждая религиозную значимость посюстороннего существования. И если современный мир уже не нуждается в потустороннем Боге, это еще не значит, что он не нуждается во Христе, в Котором Бог перестает быть потусторонним и включается в саму ткань обычной, светской жизни человека и его мира. Более того, считал Альтицер, только христианин и может говорить о “смерти Бога” — как о Его жертвенном и искупительном акте, как о “смерти”, которая становится отрицанием чистой трансцендентности Бога. Говоря, что “Бог умер”, радикальные теологи стремились выразить утрату трансцендентных, потусторонних оснований мира и одновременно представить христианство как религию мироутверждающую.

Эти реакции отразили суть и парадокс секуляризации, которая стала революцией в отношении к религии и религиозному.

У религии всегда была своя собственная область, свой топос, но он находился в диалектической и диалогической связи с областью иного, внерелигиозного, что и описывается известной схемой “сакральное — профанное”. Профанное является профанным именно по отношению к сакральному, и две эти сферы определяют друг друга и взаимодействуют, хотя они и разделены. Религиозное присутствует во внерелигиозном, а это последнее не существует без связи с религией и отношения к ней. Так было всегда — в досовременную эпоху. И это характерно и для нынешних “досовременных” обществ и культур.

Секуляризация же восстает на эту структуру и хочет ее уничтожить. Она выделяет светское как автономное, как достаточное и самодостаточное, изгоняя религию за пределы социального мира и тем самым принуждая ее или умереть, или секуляризоваться, признав, что теперь в мире все по существу своему является лишь светским, что мир обрел свои собственные основания. Религия становится чем-то излишним, несущественным, — необязательным “увлечением” отдельных людей типа рыбалки по воскресеньям или писания стихов в домашний альбом. И поэтому-то такие теологи, как Альтицер, и заговорили о том, что “актуализация профанного требует отрицания священного”, что “трансценденция полностью трансформировалась в имманентность”.

Но парадокс (или, наоборот, логическое следствие) секуляризации заключается в том, что, выделяя некую “новую субстанцию” абсолютно светского, то есть такого светского, которое является светским вне и помимо отношения с религиозным (вещь, ранее немыслимая), теоретики и практики секуляризации в то же время и тем самым получили и новую “субстанцию” религии. Появилась, так сказать, чисто религиозная религия, не имеющая обязательного отношения к тому, что не является собственно религиозным.

Так возникло в современном мире, ставшем секулярным, новое понимание религии. Будучи, по существу, новой постановкой проблемы религии, процесс этот обернулся новым рождением религии — рождением ее в новом качестве.

Таким образом, “секулярный проект” вовсе не предполагал насильственного уничтожения религии — он был рассчитан на ее вытеснение и “естественное” умирание. Просто религию лишали ее былой власти, которую восхитил saeculum — “этот век” и “мир сей”.

Секулярный проект восходит к эпохе Просвещения. Этот проект предполагал появление “секулярного человека”, то есть вполне посюстороннего, формируемого позитивной наукой и социально ангажированного. Ожидалось, что погружение этого человека в чаемый мир безграничного познания, ощутимых удовольствий и всеобщего благоденствия породит в нем, в конце концов, абсолютное презрение к смерти, что болезни и несчастья как знаки и предвестники смерти не будут иметь над ним силы, поскольку на его глазах будут успешно преодолеваться, а представление о грехе, то есть ответственности перед Высшей инстанцией, будет сведено к понятию нарушения общественного порядка.

Что же касается вопроса об Истине, то Просвещение питалось скорее пафосом отмены старой всеобщей религиозной истины и перехода к оптимистическому периоду открытия все новых и новых частных истин, вполне достаточных, более того — только и нужных “секулярному человеку”. Ведь это человек, открытый миру Природы и Истории и призванный постоянно открывать их тайны, человек, не скованный суевериями и догмами, свободный в своей самореализации. Это человек, раз и навсегда покончивший с Божественным в собственном смысле, человек, рациональный в познании и в меру иррациональный в области чувств. Человек, в котором публичное и приватное, социальное и индивидуальное разумно сбалансированы и которому оставлено лишь одно “религиозное чувство” — устремленность к счастью “здесь и теперь” и к светлому будущему человечества.

Таким образом, “секулярный человек” — это человек анти-религиозный до той поры, пока он не станет просто а-религиозным.

При этом важно подчеркнуть, что идеал “секулярного человека” был ориентирован, конечно, на представление о религии, отождествляемой по преимуществу с институтом и практикой христианской церкви как доминирующей, титульной религии европейских обществ. Главное было в том, чтобы лишить церковь социальной роли и секуляризовать публичное пространство, чтобы социальная идентификация перестала быть религиозной, став всецело “гражданской”. И здесь характерным является сравнение с позднейшей ситуацией, сложившейся в Северной Америке: утверждение современной политической системы и принципа отделения церкви от государства происходило там в условиях высокой степени религиозности граждан, но при отсутствии доминирующей конфессии. В результате США стали одновременно самой секулярной и самой религиозной страной западного мира. Иными словами, речь шла о том, чтобы религиозную идентичность сделать лишь одной из идентичностей человека и, конечно, не определяющей. Тем самым секуляризация означала прежде всего десакрализацию политики, которая происходила на фоне развития прагматической, по определению десакрализованной экономики — то есть экономики, выделенной в особую специальную сферу, не подлежащую регулированию с точки зрения непрагматических ценностей. В свою очередь секуляризация культуры выражалась прежде всего в общественной легитимации идейного, культурного и религиозного плюрализма.

Таким образом новоевропейский секулярный проект — это проект в первую очередь социальный и антропологический, а не “идейный” — в смысле замены тотальной религиозной системы представлений другой, квазирелигиозной, системой. Это произошло лишь позже — с выходом на арену марксизма и с его практической реализацией в антирелигиозном идеократическом государстве. А вплоть до 1917 года секуляризация отнюдь не означала установки на уничтожение религии как таковой — она предполагала лишь ее транспозицию. И не только и не столько из области общезначимого в область частного, сколько именно из сферы культуры в сферу собственно религиозную. Теперь не культура стала определяться религией, а религия интерпретироваться культурой, которая и определяет ей место в мире. И соответственно человек тоже стал теперь не определяться религией, но выбирать себе религию — даже если он в ней воспитан.

Конечно, это не что иное, как духовная революция.

Сфера духовной жизни человека и западного (христианского) “человечества” стала шире религиозной сферы, в ней свое особое и законное место заняли философия, наука, искусство, литература, образование и воспитание, социальная этика, практическая психология, вплоть до так называемой физической культуры и, наконец, современная культура в целом. Просвещенческий новоевропейский проект, важнейшей составляющей которого является секуляризация, — это по существу “культурный проект”; недаром и само современное понятие “культуры” есть его детище. “Культура” возникла как альтернатива досовременному комплексу идейных и поведенческих норм, основой и ядром которого была именно религия. “Культура” — это то, что остается после изъятия актуальной религиозности из “культурной жизни” человека и общества, когда в культуре уже нет ничего, кроме “культуры”. В этой перспективе сама религия понимается как часть культуры, то есть редуцируется до особого типа посюстороннего опыта, что позволяет “взять все ценное из векового религиозного наследия человечества”, интерпретировав это “все” в культурно-секуляристском ключе. То есть “обезвредить” религию как религию.

Но, с другой стороны, в этой ситуации “культура” сама приобретает сакральные черты, начиная выполнять религиозную функцию. А религии как религии — отводя особое место вне “культуры”. Например, в контексте “культуры” посещение церкви по воскресеньям или исповедь не являются “культурными нормами”, тогда как прочтение книги или хотя бы газеты и посещение “культурного мероприятия” — театрального представления или концерта — являются ее нормативными элементами. Обнаружением этих сакральных амбиций новоевропейской секулярной культуры и реакцией на них как раз и было то событие “умирания искусства”, о котором писал, например, Владимир Вейдле. В сущности, оно обозначило начало краха всего новоевропейского проекта под названием “культура”. Возникновение так называемого современного искусства — искусства безыдейного и не воспитывающего, не претендующего быть “высоким искусством”, выявило квазирелигиозность этого проекта и положило начало процессу “секуляризации” уже самой “культуры”. В исторический момент, когда возник проект “культуры”, думали, что ее составляющие и ее характеристики “вечны”, потому что самому этому представлению о “культуре”, заменившей старый религиозно-культурный комплекс, придавались черты некоей собирательной Истины. Но динамика социокультурной истории породила новую ситуацию, которая перестала уже соответствовать парадигме “культуры” как своего рода религии, то есть как сферы значений и символов, вполне достаточной для духовного питания человека.

Интересно и характерно, что при всем историзме идеологии модерна (периода Современности, Нового времени) собственно объективной историей он был озабочен мало. Это был прежде всего идеологический, пафосный, квазирелигиозный историзм, цель которого — оправдание просвещенческой революции, с одной стороны, и увековечение сделанных “исторических” выводов, с другой. Как это ни парадоксально может звучать, но идея Прогресса абсолютно статична: Прогресс есть константа, наконец открытая “вечная истина” мира. Прогресс есть “поступательное движение истории”, то есть ее целеустремленность; о том, что у реальной истории может не быть никакой цели, прогрессисты и подумать не могли. Соответственно, идея Прогресса более чем репрессивна: возражения против нее — это “измена вере”, караемая “гражданской смертью”. Новоевропейская свобода (если оставить за скобками ее политическое измерение — хотя оно было для нее просто следствием “познанной Верховной Истины”), буквально по Достоевскому оборачивалась мировоззренческим и идеологическим тоталитаризмом (недаром марксизм так упирал на то, что свобода есть познанная необходимость). Эта свобода не предполагает и не допускает, что могут быть какие-либо Истины, кроме ее собственной (за исключением истин для домашнего пользования). То понимание свободы и прогресса, которое установилось в результате “объективного исторического процесса”, считалось и некоторыми продолжает считаться окончательным, не подлежащим обжалованию ни в каких инстанциях (тем более, что никаких более высоких инстанций уже нет и быть не может). Так что “человечество” отныне обречено жить в вечности одномерной истории. И “секулярный человек” был представлен как “вечный человек”. Религия была сведена до уровня “секулярных интересов”, потому что никаких иных интересов у человека уже просто не может быть по определению.

Однако с исторической точки зрения, секуляризация — это лишь эпизод, или этап социокультурной эволюции. Это процесс, начало и конец которого обозначают некую эпоху. Это исторический отрезок, имеющий не только начало, но и конец. Кроме того, это процесс, который имеет и “пространственные” границы. Необходимо напомнить, что говорить о секуляризации можно лишь применительно к “христианскому миру” и, соответственно, к отраженным процессам в “зонах вестернизации” в других культурно-религиозных мирах. Секуляризация есть событие, происходящее внутри христианского в религиозном отношении пространства.

И сегодня есть достаточно причин и оснований говорить о том, что, поскольку процесс секуляризации завершен, наступила (или наступает) постсекулярная эпоха.

Переход к постсекулярной эпохе трудно локализовать во времени, как и грань между модерном и постмодерном в социокультурной истории Запада. Однако, очевидно, что эти два “рубикона” тесно связаны или являются разными измерениями одного и того же перелома. Скорее всего нужно говорить о последней четверти XX века, которая стала временем перехода количества в новое качество, вполне обозначившееся к началу нынешнего столетия.

В дискуссии о секуляризации некоторые религиоведы и социологи предпочитали говорить о “тезисе секуляризации” или о “мифе секуляризации”, имея в виду неоднозначность взаимоотношений между религией и современными обществами, а также появление и развитие новых форм религиозности в эру предполагаемой победы секуляризации. Религия не только имеет выражение в доктринальных и институциональных формах, но и проявляется во множестве явлений ментального и психологического порядка. Несмотря ни на что, религия осталась, она живет, “религиозное” эволюционирует. Успехи секуляризации в социально-политической сфере (отделение церкви от государства, свобода религиозного выбора, светские стандарты образования и проч.) сопровождаются и неудачами. Например, новые религиозные движения — это социальные феномены, а религия в незападных странах, никак не поддающихся вестернизации, до сих пор выполняет такие социальные функции, которые не позволяют говорить о секуляризации ни общественной, ни политической жизни этих стран.

Но здесь есть и другой аспект. Конец светских идеологий, претендовавших на целостное видение мира и человека и, соответственно, выступавших в качестве соперников-антагонистов традиционной религии, обозначил как конец агрессивного и системного сопротивления религии, так и неудачу идеологического проекта, призванного ее заместить, то есть квазирелигии. Поэтому секуляризацию можно считать вполне завершенной только после того, как появляется действительно абсолютно секулярная сситуация. А она появляется только после того, как оказываются исторически изжиты квазирелигиозные, то есть религиозные по своему пафосу и претензиям на тотальность, те самые пострелигиозные идеологии, что восходят к просвещенческому проекту модерна. Должно закончиться время борьбы с религией, время ее замен и подмен и наступить время безразличия к религии. Только в этом безразличии обнаруживается в чистом виде “секулярная субстанция”. Когда религию не уничтожают, не отторгают, не перетолковывают и не объясняют извне, а просто существуют рядом с ней — без нее. Когда наступает, так сказать, “религиооставленность”. Вот тут-то религия, которую секуляризация превратила в религию par excellence, в “только религиозную религию”, уже именно в этом качестве снова вступает на социокультурное поле и обнаруживается в общественном пространстве.

Начало постсекулярной эпохи совпадает с началом эпохи постмодерна. Постмодерн — это реакция на монологизм Просвещения, духовная контрреволюция. Исторически он замешан на пафосе борьбы с тоталитаризмами XX века, но его санитарная роль в другом: он обезвредил квазирелигии модерна, то есть покончил с репрессивной антирелигиозностью секулярных идеологий, одержимых идеей уничтожения Религии как соперника в деле всеобъемлющего и в то же время глубинного отношения к основам человеческого существования в этом мире. Постмодерн отделил исторические, то есть современные, истины политической и индивидуальной свободы от эксцессов антирелигиозности. Постмодерн — против религиозного тоталитаризма (то есть “тоталитаризма” религии) не потому, что он религиозный, а потому, что он тоталитаризм. Но одновременно он отверг новоевропейское представление, что религия обречена на то, чтобы быть тоталитарной, подавляющей индивида, что религия — это прежде всего и по преимуществу репрессивная идеологическая институция. Постмодерн понял религию не как религиозную институцию, церковь, претендующую на доминирование. Постмодерн дал свободу религии, религиозности и тем самым обозначил в “европейской культурной истории” начало постсекулярной эпохи. Характерно, что теперь и квазирелигиозное понятие “культуры” становится архаичным и замещается другими понятиями: “социокультурного” пространства/контекста и соответствующих “дискурсов” как не монологической, не идеологической, то есть не репрессивной, “речи”.