Прежде чем говорить об исторической встрече Сталина с тремя митрополитами в сентябре 1943 г., следует обрисовать картину состояния Русской православной Церкви и религиозности накануне Второй мировой войны. Общеизвестно, что по крайней мере видимая сторона Церкви была накануне полного своего исчезновения. Во всей стране — до присоединения к СССР западных областей в 1939-40 гг. — действовало всего две-три сотни храмов, тогда как десятью годами раньше, включая обновленческие, было их около 40.000. Что касается церковного руководства, то, как известно, накануне немецкого нападения на СССР на своих церковных постах находилось всего только четыре архиерея — митрополиты: патриарший местоблюститель Сергий (Страгородский), Алексий (Симанский) Ленинградский, экзарх на Украине Николай (Ярушевич) и посланный в Прибалтику экзархом Сергий (Воскресенский) — или «Сергий-младший». Весь остальной русский епископат был частично расстрелян, а частично находился в лагерях, тюрьмах и ссылках. Сам Сергий-старший предполагал, что Церковь русская доживает последние свои дни и исчезнет, как карфагенская. По-видимому, к тому времени он разуверился в том пути компромиссов с воинствующим безбожием, на который он встал в 1927 г.1

Я неспроста использовал прилагательное «видимая», говоря о судьбах Церкви в 30-х гг., ибо по советским законам видимой стороной могло быть только так называемое «отправление культа». Вся остальная жизнь Церкви — благотворительность, помощь заключенным и их семьям, духовное воспитание детей — по выражению одной из активных участниц ленинградских православных двадцаток патриаршей (сергиевской) Церкви Наталии Китер — были церковным подпольем.2 Вот этого «подполья», т.е. жизни верующих и их отношения к советской власти, я и хочу коснуться в этой статье, — в сопоставлении с тем, что происходило в тот же период, а именно с конца 30-х до начала 50-х гг., в советской церковной политике: сопоставляя, так сказать, два этажа жизни и истории Церкви той эпохи.

Начнем с белорусских материалов, ставших доступными для нас минувшей зимой благодаря гостеприимству высокопреосвященнейшего митрополита Филарета, патриаршего экзарха в Беларуси, содействию профессора Бендина из Минского Гуманитарного Европейского университета и помощи заведующей белорусским партархивом Ольгой Николаевной. Всем этим лицам приношу сердечную благодарность.

Белоруссия интересна тем, что в хрущевские годы ей было предназначено стать первой полностью безбожной республикой СССР. К этому следует добавить, что, в отличие от Украины, где в годы войны были и советские, и антисоветские партизаны, в Белоруссии было только советское партизанское движение. По тому тотальному разгрому религии в подсоветской части Белоруссии, результаты которой застали немцы в 1941 г., можно предположить, что роль первой безбожной республики была уготована Белоруссии и до Второй мировой войны. В Минске, например, уже с конца 1937 г. не было ни одной открытой церкви, хотя на май-июнь того же г. по советской Белоруссии действовало еще 400 храмов при 1400-х закрытых, из коих 1000 православных храмов были закрыты «без оформления» (как говорится в документах), но даже в эти самые страшные годы общины верующих боролись за открытие именно этих 1000 храмов, собирая от 60 до 1000, а то и больше подписей верующих под каждым прошением — явно безуспешно, поскольку к приходу немцев во всей Минской области, например, не оставалось ни одного открытого храма. Иными словами, белорусский пример еще раз подтверждает, что окончательное и почти полное закрытие храмов в СССР приходится на последние три довоенных года.3

Отсюда напрашивается вывод, что советские идеологи планировали начать «окончательное решение» религиозного вопроса с Беларуси неспроста, что они, по-видимому, считали религиозный фактор в республике преодолимым легче, чем в иных частях СССР. Тем более тут многозначительны живучесть веры и прямо-таки религиозно-мистическое недоверие ко всему, что предпринимало советское государство.

Ярким проявлением таких настроений было сопротивление населения, даже «актива» (по сообщению НКВД) переписи населения 1937 г. «Контрреволюционный элемент, — говорится в отчете, — распространяет среди населения провокационные слухи о том, что во время переписи верующих4 будут клеймить и высылать и что поэтому необходимо скрываться»... Сообщается, например, о деревне, все население которой собирается бежать и скрыться на время переписи, чтобы не быть клейменными. Распространяют слухи, будто «исполняется все, что сказано в Библии ... людей будут клеймить ... кто верующий, тот будет клеймиться, после чего погибнет»... В этой кампании запугивающих слухов принимали участие и учителя — казалось бы, оплот советской власти на селе, поскольку в обязанность учителей, во всяком случае — с 1929 г., входила антирелигиозная пропаганда. Например, один такой учитель говорил: «В ночь с 5 на 6 января 37-го г. [сроки переписи] будет летать огненный змей, который будет спрашивать, кто за советскую власть, кто против. Тех, которые ... за, змей будет записывать, а потому надо быть стойкими и не поддаваться соблазну змея».

Более образованный учитель давал более опасную для советской власти характеристику времени: «Везде ложь. Готовят кадры своих переписчиков и накачивают давать ложные сведения о религиозности и об образовании. В этой переписи будет столько правды, сколько в наших сведениях об успеваемости учеников; словом, везде ложь, рассчитанная на агитацию за границей.»5

«Верующие ... предсказывают, что перепись будет проводиться ночью и эта ночь будет варфоломеевской». Говорят о скорой войне и что после нее будут расправляться с неверующими. Приводятся слова некоего баптиста: «Враг — то есть советская власть — приходит к концу и не знает, за что хвататься, а поэтому выдумали перепись населения ... нужно во время переписи записываться верующими. Советская власть долго существовать не будет, ее победят капиталистические государства и тогда тем, кто запишется неверующим, будет гибель»...

Вариант на ту же тему: «... Германия заключила договор с Японией и скоро перебьет всех коммунистов, и если мы будем регистрироваться неверующими, то такая же участь постигнет и нас, когда в Советский Союз придут японцы и немцы».6

По-видимому, масла в огонь подлило то, что перепись 1937 г. была первой и последней в СССР, в которой стоял вопрос об отношении респондента к религии. Выше процитированный учитель оказался неправ: сама перепись была настолько добротной и честной, что Сталин закрыл ее, а организаторов переписи, лучших российских статистиков, — расстрелял. Двумя годами позднее была проведена уже полностью фальсифицированная перепись — и уже без вопроса о религиозной принадлежности. Реакция Сталина была вызвана, во-первых, тем, что из данных предыдущей переписи можно было вычислить, что благодаря сталинскому террору и искусственному голоду 1933 г., за 10 лет со времени переписи 1926 г. (исходя из динамики рождаемости в это десятилетие) погибло не менее 12 миллионов человек; во-вторых, тем, что верующими назвали себя более половины населения страны — 2/3 сельских и 1/3 городских жителей, что противоречило всем утверждениям антирелигиозной пропаганды и особенно официальным утверждениям, что сокращение действующих храмов соответствует сокращению верующего контингента в населении СССР.

Тем не менее, такая бурная отрицательная реакция на предстоявшую перепись показывает, с каким недоверием и даже мистическим ужасом относилось белорусское население к советской власти и всем ее мероприятиям накануне Второй мировой войны.

Теперь кратко коснемся церковно-государственных отношений на высшем, так сказать, уровне. С началом войны Местоблюститель Сергий сразу занял активную оборонческую позицию. В первый же день войны, когда власти растерялись, газеты молчали о начале войны, а Сталин в панике сбежал на свою кунцевскую дачу, митрополит Сергий первый объявил в своей воскресной проповеди о начале войны. Напомним, что нападение 22 июня 1941 г. выпало не только на воскресение, но и на праздник Всех святых в земле Российской просиявших, включая новомучеников; так что для верующих в этом был и некий мистический момент. Так вот — митрополит Сергий в своей проповеди в тот день призвал православных верующих встать, как один, на защиту Родины и велел разослать эту проповедь-призыв по всем тем немногим храмам, что еще действовали, и зачитывать ее с амвонов. Все это было нарушением советских законов, запрещавших Церкви вмешиваться в общественную, а тем более политическую жизнь страны. Однако Сталин, по-видимому, сразу оценил пользу для дела обороны от такой позиции и таких призывов Церкви. И Сергию не только не было вынесено какого-либо порицания со стороны советских властей, но, наоборот, его многочисленные патриотические призывы размножались государственными типографиями и разбрасывались с самолетов по ту сторону фронта. Церковь вела активные сборы пожертвований на войну, и это митрополит Сергий использовал для обращения к Сталину в 1942 г. с ходатайством разрешить Церкви открыть свой счет в банке для депонирования собираемых пожертвований. Разрешение было дано вместе с телеграммой благодарности от Сталина. Получив право на открытие счета в банке на имя патриархии, последняя как бы де-факто получала статус юридического лица, хотя это нигде не было зафиксировано. Были в эти первые два военных года еще и такие небольшие подвижки, как открытие нескольких храмов и разрешение крестного хода со свечами в затемненной Москве на Пасху 1942 г.

Но все это было ничто по сравнению с исторической встречей трех митрополитов со Сталиным 4 сентября 1943 г. Четвертого митрополита — Сергия-младшего — не было среди них: он остался в Риге, перешел на сторону немцев, сохранив свою и своего духовенства верность Московской патриархии, убедив немцев, что Церковь в СССР не союзница, а пленница большевиков и что немцы и дело антикоммунизма только выиграют от сохранения юрисдикционной подчиненности местной Церкви Московской патриархии, так как это покажет русскому народу, что немцы не отождествляют народ и его Церковь с советской властью.

На подробностях встречи митрополитов со Сталиным останавливаться не буду, так как они описаны и документированы во многих изданиях последнего времени.7 Напомним лишь коротенько, что среди главных нужд Церкви митрополитами были названы: 1) созыв Собора, избрание патриарха и восстановление Синода при нем, переставшего существовать в 1935 г. (из-за террора, конечно); 2) открытие богословских школ для восполнения кадров духовенства; 3) открытие храмов, а также по крайней мере одного монастыря — как резервуара черного духовенства и, в конце концов, епископата. Сталин на все дал согласие, обещал не вмешиваться во внутреннюю жизнь Церкви, предоставляя ей право открывать столько семинарий, сколько ей понадобится, а для связи между правительством и Церковью был создан Совет по делам Русской православной Церкви во главе с генералом НКВД Карповым. (Аналогичный Совет по делам религиозных культов появится в 1944 г. для остальных религий в стране). Сталин передал под резиденцию патриарху бывшее здание немецкого посольства и предложил Церкви государственные дотации, от чего митрополит Сергий категорически отказался.

Как мы знаем, по настоянию Сталина, собор состоялся уже через четверо суток после кремлевской встречи. Почему такая спешка? Очень просто: Сталину нужен был второй фронт, и он надеялся добиться ускорения его открытия на предстоявшей Тегеранской конференции. Он понимал, что в демократических государствах многое зависит от симпатий и настроений общественного мнения. А Черчилль и Рузвельт дали ему понять, что настроить общественное мнение их стран в пользу Советского Союза могут сведения о религиозной свободе в СССР.

Не менее важным фактором была Англиканская Церковь, которая еще с 1941 г. добивалась у советского правительства разрешения на визит к Русской Православной Церкви. И вот Сталин решил предварить встречу в Тегеране высоким визитом в СССР Англиканской Церкви. Ясно, что для того, чтобы произвести положительное впечатление на англикан, нужны были патриарх и торжественные богослужения, им возглавляемые, что и имело место. В Англиканской делегации, возглавлявшейся архиепископом Йоркским, самым просоветским глашатаем был Хьюлетт Джонсон, так называемый «красный декан Кентерберийского собора». И действительно, по возвращении в Великобританию Джонсон поработал на славу, превознося Советский Союз, Сталина и якобы существующую в СССР религиозную свободу. Видимость восстановления Церкви в СССР Сталину нужна была и в связи с начавшимся в 1943 г. решительным продвижением Советской армии на запад — в районы, где за время немецкой оккупации было открыто семь с половиной тысяч православных храмов, да и дальше — в Польшу, Румынию и т.д. Всех тамошних жителей надо было успокоить, уверить в религиозной терпимости советской власти. И действительно — на этом, так сказать, внешне-политическом и пропагандном религиозном фронте затея Сталина удалась блестяще.

Другое дело реальное положение Церкви и ее права. Из записей Карпова, не предназначавшихся для печати, становится ясно, что с самого начала у советского руководства не было и мысли о подлинном снятии ограничений на открытие храмов, монастырей и богословских учебных заведений. Уже 13 октября Молотов заявил Карпову, что пока открывать храмы не надо, а имеющиеся ходатайства отсылать местным властям, на их заключение. «Следует — сказал он — узнать мнение патриарха и затем представить Правительству письмо, в котором показать обстановку и ...[указать], где Совет считает целесообразным открыть церкви.... открыть в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать. Решение же вопроса за правительством».8

Молотов соглашается с Карповым, что обновленчество пора ликвидировать, давить на присоединение обновленцев к патриаршей Церкви. Основная масса их была в Ставропольском и Краснодарском краях (интересно, что они пережили немецкую оккупацию, в то время как официально немцы считали обновленцев агентами НКВД и не легализовали их; однако, видимо, смотрели на этот вопрос сквозь пальцы).

На встрече с Карповым 19 января 1944 г. Молотов поднимает вопрос о монастырях. Карпов информирует его, что до присоединения территорий на западе в 1939 г. действующих монастырей в СССР не было. Теперь же на территориях, бывших под оккупацией (не считая еще не присоединенных униатских), — 75 православных монастырей, из коих 29 открыто во время оккупации, в том числе в РСФСР — в Орле и Курске. По уходе немцев, подчеркивает Карпов, как бы защищая их право на существование, монастыри оказывают помощь госпиталям. «Один взял на себя содержание большого военного госпиталя». Число насельников по монастырям колеблется от 40 до 400, а в общем и целом — 3.125 монахинь и 855 монахов. И тут же ставится вопрос не об условиях сохранения и численности монастырей, а лишь о времени и условиях их ликвидации. Совет по ДРПЦ, говорит Карпов, решил, «что ликвидацию монастырей политически более целесообразно проводить после войны».9

19 мая 1944 г. Молотов опять вызывает Карпова и задает ряд вопросов: почему храмы открываются так неровно — в Калининской области, например, их 11, а в Саратовской только 2? Ссылаясь на информацию Совета о том, что он одобрил открытие 54 храмов (неясно, за какой срок), Молотов спрашивает Карпова, достаточно ли это и какое соотношение открытий к количеству ходатайств об открытии храмов. Карпов указывает, что неровность открытий, во-первых, вызвана неровностью количества ходатайств, и дополняет, что сверх одобренных Советом 54-х храмов, открыто еще 29. Больше всего прошений, говорит Карпов, приходит из Московской, Калининской, Ярославской, Ивановской и Горьковской областей. Гораздо меньше из Сибири, с Урала и нижней Волги. Что касается ходатайств, то «за 1944-45 поступило их 5.770, удовлетворено 414, отклонено на местах [т.е., местными советами] — 3850, находятся на рассмотрении 1506. Недействующих храмов в Союзе 16.797, из коих не занятых и не переоборудованных 2.953».

Карпов спрашивает Молотова, идти ли ему на поминальную трапезу по патриарху Сергию, на которую его пригласил местоблюститель Алексий. Молотов рекомендует пойти и произнести на обеде речь. Прецедентом присутствия представителей Совета на официальных акциях Патриархии можно считать присутствие Карпова на Соборе 8-10 сентября 1943 г.; но приглашение его на такое внутрицерковное событие, как поминальный обед, было явно сюрпризом даже для Карпова — тут церковное руководство, кажется, перестаралось.10 Иными словами, инициатива присутствия представителей безбожной власти на всех приемах Патриархии, которое так раздражало верующих и духовенство, исходила от Патриархии, а не от советской власти!

Вскоре после избрания Алексия патриархом Карпов на приеме у Косыгина спрашивает, как реагировать на предложение духовенства устраивать платные концерты церковных хоров с тем, чтобы половина доходов с таких концертов шла в фонд сирот войны и инвалидов. Косыгин: не разрешать, разве что сам патриарх лично обратится с такой просьбой. Но патриарх ограничивается лишь предложением ввести в зарубежные программы советского радио по воскресениям 20-минутные отрывки из богослужений. Косыгин допускает включение отрывков, но только по большим праздникам, а не каждое воскресение.

Разговор опять возвращается к вопросу об открытии церквей. Карпов предлагает давать разрешения на открытие храмов вне зависимости от того, есть ли действующие храмы поблизости, — если только ходатайство об открытии храма подписано особенно большим количеством лиц и на месте есть церковного вида здание, сохранившее свой первоначальный облик и ничем не занятое. Иными словами, для открытия храмов сохраняется остаточный принцип.

Карпов ставит вопрос также о предоставлении церковным центрам ограниченного права юридического лица с правом приобретения ими транспортных средств, производства церковной утвари, аренды, строительства и покупки в собственность домов для церковных нужд.

Итак, все вопросы внешней жизни Церкви решаются государственными властями келейно, на самом высшем уровне и без участия представителей Церкви, руководству которой только сообщается об очередных решениях и «предлагается» их приводить в исполнение. Так что и предупреждение Сталина Карпову — не быть новым оберпрокурором — было сделано только для внешнего эффекта.

Нужно отдать должное, однако, что архивы полны требований Карпова к местным уполномоченным не вмешиваться во внутреннюю — собственно литургическую — жизнь Церкви. Карпов, как и его коллега по Совету по делам религиозных культов Полянский, подчеркивает, что одна из задач их Советов — «сохранить нормальные отношения церкви и государства и улучшить их на пользу Родине». Карпов постоянно критикует местных уполномоченных и местные власти за невыполнение постановлений Совета ДРПЦ в отношении церквей, принуждение верующих отрабатывать дополнительным трудом право на открытие храма. Например, ставят условие верующим: отремонтируйте здание сельсовета, тогда и церковь откроем. Да еще и обманывают — в отдельных случаях верующие выполнят работу бесплатно, а церковь им все равно не отдают.11 Вообще Карпов жалуется на никудышный подбор кадров Совета на местах. Уполномоченными назначают те, от кого они получают зарплату, т.е. местные облисполкомы, которые назначают на эти посты больных и малограмотных, используя их к тому же для таких административных работ, как посевные кампании. Карпов рекомендует перевести уполномоченных на союзный бюджет и чтобы назначение их совершалось облисполкомами совместно с СДРПЦ и только с его одобрения. Очевидно, местные власти ставят уполномоченных Совета ни во что, ибо Карпов в докладе Молотову просит, чтобы ЦК КПСС разослал обкомам и крайкомам письма, утверждающие значимость уполномоченных Совета, и чтобы СДРПЦ был приравнен в конституционном порядке к комитетам при Совете народных комиссаров СССР.12 (На самом деле до конца существования советской власти областные уполномоченные оставались на бюджете облисполкомов). Совсем иное дело — районы, бывшие под оккупацией. Тут Молотов рекомендует — во всяком случае, на первое время, — чтобы на посты уполномоченных назначались чекисты. Он рекомендует и Карпову сохранить за собой пост в НКГБ, одновременно возглавляя Совет по делам РПЦ, — во всяком случае, до тех пор, пока этот факт не станет общеизвестным.13

На епархиально-приходском уровне после возвращения советской власти в места, недавно находившиеся под оккупацией, новая советская религиозная политика вызывала у одних недоумение, у других надежды. Отчеты местных партийных пропагандистов 1943-44 гг. в центральный Агитпроп изобилуют такими вопросами как: связано ли создание Совета по делам РПЦ с союзом СССР с США и Великобританией? почему храмы закрывались и разрушались до войны, если они открываются сегодня? какая политика отражает подлинную линию партии — довоенная или сегодняшняя? Как вести антирелигиозную деятельность теперь, следует ли вообще ею заниматься и что следует говорить священнослужителям, запрашивающим, каковы теперь их права и обязанности? как насчет храмов, которые до войны были использованы для светских нужд, а теперь снова действуют как церкви [т.е., возвращены церкви оккупантами]? И, наконец, вопрос, отражающий полное замешательство партработников: «Будет ли советская власть после окончания войны, или у нас будет что-то вроде Соединенных Штатов или Англии»? Согласно одной из записок Агитпропа, ходит слух, что назначение митрополита Николая в Комитет расследования фашистских преступлений является возвращением к царским временам «когда митрополиты управляли страной вместе с царями».14 Ходят слухи, что храмы открываются под прямым давлением Соединенных Штатов, что обмен приветствиями между государственными и церковными руководителями свидетельствует об отказе советского руководства от своей довоенной религиозной политики и что в течение года восстановится преподавание вероучения в школах. В одном из докладов говорится о подлинном религиозном возрождении даже в таких отдаленных от фронта районах, как Пенза, где в одном из крестных ходов участники кричали: «Долой колхозы и совхозы! назад к частной собственности на землю!»

Ответная записка Агитпропа гласила, что в принципиальной позиции партии и советской власти по вопросам религии и Церкви перемен нет, — особенно учитывая то, что духовенство в последнее время пытается усилить влияние Церкви на массы, проповедуя нераздельность отчизны и Церкви, православия и патриотизма, утверждая, что сила народа в сохранении своей веры. Далее говорится, что договоренность с Церковью была необходима лишь в условиях войны, ввиду политической значимости Церкви, ее влияния на десятки миллионов верующих. Что же касается партийных работников, то они должны прививать верующим подлинно научное мировоззрение и отвлекать их от Церкви, но грубые нападки на религию недопустимы — особенно пока продолжается война. Партийным работникам следует объяснять народу, что обмен поздравлениями или приветствиями между вождями страны и церковными руководителями вызван не тем, что идет какой-либо откат от генеральной линии партии, а потому, что и те и другие являются советскими гражданами, активно содействующими военным усилиям. Что касается советской религиозной политики, то она будет проводиться в соответствии с Конституцией — тут уместен был бы вопрос: а гонения 1930-х гг. соответствовали Конституции? Если да, то значит все может повториться снова.

В записке Агитпропа признается, что новая религиозная политика встретила растерянность партийных кадров на местах. Одни заняли безразлично-пассивную позицию по отношению к религии и ее активизации, другие наоборот: не могут в толк взять новую политику, отказываются без всяких причин регистрировать священника, срывают нательные крестики со школьников, самовольно закрывают храмы. Инструкция требует от партийных и государственных руководителей на местах способствовать консолидации всех человеческих ресурсов и направлять их в дело победы над врагом. В этих условиях было бы политической ошибкой продолжать антирелигиозную пропаганду в старом стиле. Сегодня лекции на тему «религия — враг социализма» вредны для дела консолидации, создают условия противостояния между верующими и неверующими, что подрывает единство народа в противостоянии врагу.15

Из этой записки становится совершенно очевидно, что относительно мягкая религиозная политика советского государства — мера временная, диктуемая условиями войны, необходимостью сохранить добрые отношения с западными союзниками и с населением территорий, вновь или впервые попадающих под советскую власть, и вообще полезностью Церкви на данном этапе для внешней политики СССР. Но если партийные деятели предупреждались выше приведенной запиской о временности такой политики, население об этом не знало. А все внешние проявления обоюдной лояльности между советским правительством и Церковью внушали верующим оптимистические надежды на подлинную нормализацию церковно-государственных отношений и на расширение прав Церкви.

Так, Карпов сообщает о посещении его в марте 1944 г. 21-летним внучатым племянником драматурга Островского, предлагавшим проект создания Союза христианской молодежи, который воспитывал бы молодежь в духе патриотизма, жертвенности и веры, что содействовало бы и нравственному ее воспитанию. Его аргументация: во-первых, открытие духовных школ и поступление в них молодежи свидетельствует о наличии христиански-верующей молодежи; во-вторых, такие союзы существуют во всех западных странах, даже в нацистской Германии; в-третьих, на Западе думают, что в России есть христианские молодежные организации, чему свидетельство — письмо от английского Христианского молодежного движения к (воображаемому) русскому, а в ответ неловкое молчание с советской стороны.

Островский также сообщил, что в среде верующей молодежи бытует мнение, согласно которому власти допустили избрание патриарха только потому, что он собирал деньги на войну, и что духовные школы укомплектовываются скрытыми комсомольцами и новые кадры духовенства будут соответствующими такому подбору. Островский категорически отказался назвать какие-либо имена, сказав только, что эти мнения широко распространены в среде православной молодежи. Естественно, Карпов отказал в допущении такого союза, заявив, что патриотизм достаточно хорошо прививается советской молодежи существующей системой воспитания. Характерен и зловещ комментарий Карпова об Островском: «... производит впечатление физически здорового молодого человека, но в психическом отношении, видимо, с отклонениями от нормы».16

Двумя днями позднее Карпова посетил некий 52-хлетний инженер Шестаков, который предлагал создать религиозно-философское общество. «Естественно», Карпов отказал; его комментарий о личности инженера аналогичен выше приведенному: «производит впечатление психически больного человека...» Этот комментарий соответствует марксистскому материалистическому детерминизму, считающему, что только патологическое мышление может развиваться в противоречии с окружающей материальной и воспитательно-образовательной средой, и является предвестником хрущевской и постхрущевской практики отправки верующих в психушки. Получивший марксистское образование Карпов не мог понять, как интеллигентные люди, выросшие в советских условиях и пережившие ломку и террор 20х-30х гг. Могли, с одной стороны, искренне верить в Бога, а с другой — предполагать, что советская уступка Церкви может быть всерьез и надолго.

Совсем иначе и вполне серьезно к предложениям Шестакова отнесся местоблюститель Алексий, будущий патриарх. В его записке, приложенной к проекту Шестакова, говорилось:

«... общество ставит себе ... задачу ... реализовать идеи, основы и лозунги, брошенные революцией... Уж из самой формулировки этой задачи видно, насколько она далека от той ... высшей цели, к которой стремится Церковь — вести своих чад к вечному спасению ... Это не значит, что Церковь не сочувствует задачам религиозно-философского общества. Но участвовать в их осуществлении путем организации общества ... Церковь и ее служители не могут считать себя призванными.»

Но, вероятно, и местоблюстителя Алексия, и всех церковнослужителей по призванию, во всяком случае — тех из них, кто обладал хорошим образованием, Карпов считал психически поврежденными.17