Теперь сделаем небольшой обзор жизни Церкви по архивным документам областей, возвращавшихся из-под оккупации под советскую власть. Первым главой Церкви в Белоруссии становится бывший обновленец, архиепископ Василий (Ратмиров) — тип до того нравственно опустившийся, что спасенный им из тюрьмы Виталий Боровой, впоследствии профессор-протопресвитер и один из архитекторов внешней политики Московского патриархата с конца 40-х гг. до начала перестройки, долго сомневался в благодатности своего священства, полученного из рук этого иерарха.18 Вот образец деятельности этого иерарха. 19 января 1945 г. он пишет председателю Совета министров Белоруссии Пономаренко донос на деятельность возглавляемой им Церкви, вернее — на свечные мастерские при отдельных приходах, открытые при немецкой оккупации, а ныне успешно конкурирующие с открытым им епархиальным свечным заводом. Василий Ратмиров просит коммунистического босса закрыть эти мастерские, обещая в таком случае увеличить взнос епархии в фонд обороны до 1 миллиона рублей. А вот пример его писем коммунистическому начальству:

«Дорогой Пантелеймон Кондратьевич!

К Вам, главе Белорусского правительства мои слова любви и уважения. Под мудрым водительством Великого Сталина, при Вашем живейшем участии ... Миллионы белорусского народа ... преисполнены чувством глубокой благодарности к Великому Сталину ... Церковь, ... униженная, оскорбленная ... немецкими варварами ... приносит свою признательность и глубокую благодарность Великому Сталину, Вам и Красной армии».

Дальше идет отчет о суммах, внесенных Церковью в Фонд обороны и концовка: «Слава Главе Белорусского Правительства, верному и ближайшему соратнику Великого Сталина, Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко! Слава Великому Главнокомандующему [и т.д.], гениальному ... Сталину»....19

Слава Богу, Василий не так долго задержался не только в качестве главы Церкви Белоруссии, но и вообще в рядах епископата. Уже в 1947 г. во главе Белорусской митрополии стоит весьма достойный архиепископ Питирим, а Василий вообще исчезает с горизонта. За ним числятся какие-то не совсем чистые финансовые дела, но — очевидно, с помощью своих покровителей из определенных органов — судебного преследования он избежал.

Интересны некоторые детали относительно материального снабжения епископата в эти голодные годы. Напомню, что во время встречи со Сталиным в 1943 г. митрополиты отказались от финансовых дотаций, предлагавшихся Сталиным, но согласились на кремлевский паек по ценам особых распределителей. Из документов видно, что особые пайки полагались и епархиальным архиереям. Так, в деле есть жалоба Пинско-Брестского епархиального совета минскому уполномоченному СДРПЦ на то, что хотя патриарх назначил на эту кафедру епископа Онисифора еще в январе, вот уж май, а местные власти все еще не начали снабжать его полагающимся пайком.20

Сколь лояльно-преданной ни была официальная политика Церкви, господствующие настроения и симпатии духовенства видны, например, из повторных жалоб в 1947 г. Уполномоченному Совета ДРПЦ Кобринского благочинного протоиерея К. Раины на то, что он был лишен настоятельства в 1945 г. по интригам местного духовенства и, несмотря на патриаршее назначение, Пинский архиепископ Даниил отказывается принять его в клир кафедрального собора — якобы за то, что войну он провел в качестве красного партизана. «Я, как партизан, противен архиепископу»,- пишет Раина патриарху и напоминает, что в августе 1942 г. архиепископ Даниил подписал коллективное послание белорусского епископата Гитлеру — очевидно, имеется в виду тогдашний белорусский церковный собор, когда под давлением немцев и белорусских националистов была провозглашена автокефалия Белорусской Православной Церкви, но с ловкой оговоркой, что автокефалия вступит в силу только после признания ее всеми поместными патриархами. В результате она оказалась мертвой буквой.21

Несмотря на такую лояльность Белорусской Церкви по отношению к Московской патриархии, на местах реальное подчинение священников подсоветской иерархии проходило не всюду гладко. Этому процессу явно не способствовало явление упомянутого выше архиепископа Василия. Так, протокол собрания благочинных Гомельской обл. в 1945 г. сообщает о наличии в епархии восьми священников, не признающих Московскую патриархию (выделено в оригинале), а также многих монашек, «которые совершают требоисполнения». Речь явно идет о катакомбниках крайнего направления, считающих «себя чуть ли не святыми, а остальных священников — не имеющими благодати». И собрание постановило «просить Уполномоченного СДРПЦ ... принять меры к прекращению деятельности вышеупомянутых лиц как вносящих раздор и смуту в церковную жизнь области, мешающих правильному функционированию приходской жизни». Иными словами, священники просят о репрессиях против своих собратий! Тот же вышеупомянутый священник-партизан Раина в рапорте архиепископу Василию в марте 1946 г. говорит уже об 11 таких священниках в Гомельской области, курсирующих из села в село. Раине удалось четырех из них уговорить присоединиться к Патриархии, причем двоих через перерукоположение, так как рукоположены они были под немцами обновленческим епископом Николаем (Автономовым), который их обманул, заявив, что сам был хиротонисан Патриархом Тихоном. Один из катакомбников был связан с епископом Дмитрием Гдовским, начавшим первый раскол против декларации митрополита Сергия 1927 года, который получил название «Иосифлянского» — по имени митрополита Иосифа (Петровых), присоединившегося к этому расколу и возглавившему его. Два других катакомбника из этой группы были рукоположены тоже под немецкой оккупацией епископом Черниговским Панкратием, который исчез сразу после возвращения советской власти. По одним слухам, он был арестован, по другим — умер. Еще об одном упорствующем катакомбном священнике сообщается, что он арестован. Документы умалчивают о судьбе остальных трех или четырех священников.22 Интересно, что в Белоруссии обнаруживается катакомбное духовенство, не признающее Московской патриархии, но, в отличие от Украины, нет в те годы каких-либо следов автокефалистов. Что до Украины, то на территории, вновь занятой советской армией к июлю 1944 г. оказалось 94 автокефальных прихода; из них 14 в Днепропетровской области во главе со своим епархиальным управлением обратилось к Хрущеву с ходатайством о легализации с правом богослужения на украинском языке. Им было отвечено, что и Московская патриархия не запрещает служить по-украински. В сентябре «руководящая тройка» Днепропетровского автокефалистского епархиального управления была арестована по обвинению в коллаборационизме с немцами. При обыске были якобы найдены антисоветские материалы.23

Что касается некоторой активизации катакомбников в середине 40-х гг., то она характерна не только для территорий, бывших под оккупацией. Так например, по сообщениям уполномоченных, среди верующих многие симпатизировали иосифлянскому расколу. Просоветские проповеди назначенного патриархией священника Ильина в Угличе верующие перебивают криками: «Довольно, нам надоело все это слушать!» Скончавшегося иосифлянского священника хоронили преданные миряне — его последние слова были: «Умру, но не покорюсь» (патриаршей Церкви). Сообщается еще о трех тайно служащих иосифлянских священниках в Костроме и двух епископах, один из которых, Панкратий (Преображенский), был арестован.

В западных областях Беларуси были попытки мирян возродить приходскую жизнь, воссоздавать или возобновлять приходские братства для защиты православия от католичества — такие братства имели здесь пятисотлетнюю традицию. Епископ идет навстречу, посылает ходатайство Уполномоченному, но поскольку не было ни одного случая легально действующих церковных братств в послевоенном СССР, ясно, что дальнейшего хода такие прошения не получили.25 Пришедший в 1947 году на смену Ратмирову архиепископ Минский Питирим тоже использует антипольскую ноту в безуспешной попытке перевести семинарию в Минск из Жировичей, где, по его словам, и бытовые, и культурные условия совершенно противопоказаны существованию семинарии. Он указывает Уполномоченному на необходимость благоустроенной семинарии в центре страны как средства деполонизации Белоруссии. Но и это ходатайство безуспешно.26

Уже в 1945 г. делаются первые попытки властей прижать Церковь. Так, в ноябре председатель Хойницкого райисполкома пытается отобрать местный храм, приказав священнику служить в разрушенном войной причтовом доме. Вместе с директором местной школы он пытался взломать замок и захватить храм. Что произошло дальше, неясно, так как дело не прослеживается в дальнейших документах. Однако до 1947 г. то тут, то там в Белоруссии еще открываются отдельные храмы.27 Первые конкретные известия об отобрании храмов в Белоруссии и закрытии таковых появляются в 1947 г. Одновременно начинается и травля отдельных священников в советской печати, особенно находившихся под немецкой оккупацией. Архиепископ Питирим защищает своих священников, оболганных в печати, посылает протесты, но они в советскую печать не попадают.28 Храмы, и не только православные, отбираются — в основном под предлогом их возвращения довоенным владельцам — колхозам, совхозам, различным клубам, а то и под склады и мастерские. Полянский, председатель Совета по делам религиозных культов, напрасно пытается это оспаривать, утверждая, что по законам 1929 г. храмы являются государственной собственностью и могут лишь сдаваться в аренду тем или иным организациям, включая и религиозные, а не в собственность, так что продажа храмов до войны колхозам и прочим учреждениям была незаконна и на этом основании довоенные гражданские пользователи храмов не могут считаться их владельцами.29 Но местные власти обращают мало внимания на предупреждения уполномоченных. Вообще, Карпов не раз жалуется, что постановления Совета по делам РПЦ об открытии храмов часто игнорируются и местными властями, и даже местными уполномоченными Совета — назначенцами облисполкомов, получающими от них зарплату.30 Так, на Украине — наверное, ввиду того, что там за время оккупации образовалась самая густая (после Молдавии) сеть действующих храмов и что там были храмы и непризнаваемых автокефалистов, — уже в 1944 г. отчеты уполномоченных СДРПЦ сообщают об изъятии у религиозных общин «общественных зданий», т.е. храмов. Речь идет, конечно, о храмах, «захваченных верующими» во время оккупации и которые теперь возвращаются их довоенным «хозяевам». Ссылаются при этом на Инструкцию СДРПЦ для уполномоченных, раздел 5 и 8, пункт «В», разрешающий изымать помещения, занятые верующими во время оккупации.31

Что касается потенциала религиозного возрождения в Великороссии, то его можно вывести из примеров трех областей, пребывавших относительно продолжительное время под оккупацией: Псковской и части Новгородской на северо-западе, где за время оккупации число открытых храмов выросло из трех до 200, и Курской, где к приходу немцев было всего 2, или, по некоторым источникам, 4 открытые церкви, а к 1944 г. — 282. 202 храма (из коих 6 обновленческих) действовало в 1944 г. в Ростовской области, но тут неясно, сколько было открыто под оккупацией, а сколько действовало до 1942 г. или было открыто после возвращения советской власти. А вот контраст: в Тамбовской области, не попадавшей под оккупацию, в 1944 г. было всего 3 открытых храма на всю область, закрытых — 331.32

Уполномоченный уже в 1944 г. рекомендует закрыть 40 храмов в Краснодарском крае, хотя верующие ходатайствуют об открытии еще 55 храмов — из этих ходатайств удовлетворено только 6, а 2 направлены в Совет с одобрением местных властей. Уполномоченный спрашивает у Совета разрешения закрывать храмы в районах, где их три или больше и, наоборот, открыть по одному храму в тех 13 районах области, где нет ни одного действующего. Вообще, изучение архивов показывает, что даже в эти самые лучшие для Церкви годы, а именно 1943-48, удовлетворялись лишь процентов 10 ходатайств верующих об открытии храмов, да и то процесс от подачи ходатайства до его исполнения занимал нередко до трех лет.

В эти годы уполномоченные в какой-то степени еще защищают Церковь от произвола местных советских и партийных властей, и Карпов строго наказывает им не вмешиваться во внутреннюю жизнь Церкви, но понимают он и его подчиненные внутреннюю жизнь Церкви крайне узко. Так, проповеди знаменитого хирурга — архиепископа Тамбовского Луки (Войно-Ясенецкого), лауреата Сталинской премии по медицине, отсидевшего до войны 11 лет в лагерях и тюрьмах и прошедшего через пытки, уполномоченные СДРПЦ не считают внутренним делом Церкви. Тамбовский уполномоченный в своем доносе Карпову видит антисоветчину в следующих цитатах из проповедей архиепископа-врача: «Пятнадцать лет были закрыты и связаны мои уста ... примите мои утешения, мои бедные голодные люди. Вы голодны отсутствием проповеди слова Божия. Храмы наши ... в пепле, угле и развалинах ... свои храмы очищайте от грязи ... храмы Божии должны вновь восстановиться и вера — засиять новым пламенем»

Еще больше уполномоченный возмущен тем, что Лука принимает обновленцев только через публичное покаяние, при котором кающийся произносит следующие слова во всеуслышание: «в малодушии своем убоялся я страданий за Христа и избрал путь лукавства и неправды». В духе этой присяги Лука произнес проповедь, подчеркивая гонения, которым подвергались верные патриарху. И уж совсем нетерпимо в глазах уполномоченных было появление Луки на медицинской конференции в рясе и клобуке. Тут и лично Карпов направляет протест в Министерство здравоохранения. Обвиняют архиепископа и в том, что он дает справки о праве совершения богослужения священникам, не имеющим приходов. Но в этом случае гнев Карпова удалось укротить тамбовскому благочинному, сообщившему, что ввиду нехватки храмов и зарегистрированных священников катакомбные православные общины носят в области массовый характер и многие из них окормляются мирянами. Наличие в селениях священников, готовых к окормлению и регистрации общин, будет способствовать выходу общин из подполья и ликвидации катакомб.34

В местностях, не бывших под оккупацией, храмы продолжают открываться до 1948 г. включительно. И вот 6 июня 1951 г. Карпов пишет Сталину: «со второй половины 1948 года все без исключения ходатайства групп верующих об открытии церквей ... категорически отклоняются». Одновременно идет все более заметное закрытие храмов на территориях, бывших под оккупацией. Так, по отчету СДРПЦ за 1950 г., было закрыто 247 храмов на Украине, 106 в РСФСР (явно в западных областях, бывших под оккупацией), 29 в Беларуси и 16 в Молдавии, всего — 410; а общая численность действующих православных храмов в СССР упала с 14 с половиной тысяч в начале 1949 г. до 11 с половиной тысяч на 1 января 1951 г. Карпов в этом письме предлагает некоторую модификацию: закрывать по 200-300 храмов на землях, бывших под оккупацией, одновременно открывая по 20-30 в год в восточных районах СССР.35

В том же 1948 году открылась последняя семинария, Саратовская, после чего все ходатайства и местных архиереев и патриарха об открытии дополнительных семинарий и третьей академии — в Киеве — получили категорический отказ.

1948 г. оказался таким роковым по ряду причин. Во-первых, из-за начала холодной войны и после провала попыток в предыдущие два года экспортировать коммунистическую революцию в Италию, Францию и Грецию, Сталин избрал изоляционистскую политику, при которой поддержка советской внешней политики Церковью уже не имела большого значения. Во-вторых, а быть может как раз во-первых, не удалась попытка превратить Московскую патриархию в своего рода православный Ватикан, созвав меж-православную конференцию в Москве в честь 500-летия фактической автокефалии Русской Церкви. Замысел этот озвучил впервые патриарх Алексий, судя по архивным документам, в письме Карпову 13 января 1947 года. Предполагалось, что съедутся все патриархи и конференция получит значение чуть ли не 8-го вселенско-православного собора. Но Константинополь напомнил Московской патриархии, что созывать меж-православные форумы — прерогатива Вселенского патриархата. Восточные патриархи на конференцию не явились, прислав только своих представителей. Причем греческие Церкви согласились участвовать только в богослужениях, но не в конференции, которая таким образом превратилась лишь в совещание Церквей стран, находившихся под советской властью. Это убедило Сталина, что Московская патриархия не имеет для его политики, внутренней или внешней, особого значения. Следовательно, нечего с нею и цацкаться.

Перемену в политике сразу почувствовало местное партийно-правительственное начальство. Это были люди поколения, которое росло и начинало свои карьеры под лозунгами уничтожения религии как зла, мешающего построению утопии безбожного рая на земле. Оно было смущено и дезориентировано неожиданными переменами в религиозной политике во время войны и сразу после нее, о чем свидетельствуют приведенные выше вопросы Агитпропу. Политика более или менее мирного сосуществования с Церковью не вмещалась в их сознание, была противопоказана, так сказать, всему их нутру. Недаром в архивах достаточно примеров самоуправства местных партийных начальников по отношению к верующим и духовенству в самые первые послевоенные годы, а в некоторых случаях — уже и в 1943-44 гг., когда на штыках советской армии приходит партийное начальство в западные области и там застает открытые храмы, монастыри, приходские общины. Есть сообщения в архивах о фронтовых офицерах, защищавших храмы от попыток секретаря возрожденного райкома или председателя райисполкома отобрать их у верующих.

И вот с первыми признаками ожесточения антирелигиозной политики старые кадры воспряли. Идут сообщения в 1949-53 гг. о произвольных изъятиях у верующих храмов без согласования с Советом. Так, в Кемеровской области, где на 25 районов было всего 15 православных храмов и молитвенных домов, открытых в 1945-47 гг. по ходатайствам «значительных групп верующих», местные власти с марта 1949 г. начали запрещать совершать богослужения, неоправданно завышать налоги на духовенство и закрыли 5 молитвенных домов. В другом случае храм был закрыт накануне Пасхи под предлогом его ветхости, хотя построен он был лишь двумя годами раньше и находился в отличном состоянии. На протесты Совета ДРПЦ Облисполком никак не реагирует. Престарелый Новосибирский митрополит Варфоломей, бывший узник, в письме Карпову жалуется: «...по произволу местных властей ... верующие лишены возможности собираться для молитвы в свои храмы ... мы, приставленные к этому делу, беспомощны». Он просит Совет принять срочные меры. Карпов жалуется верховному прокурору РСФСР, тот направляет дело в Кемеровскую прокуратуру, которая отвечает, что это юрисдикция облисполкома, а не прокуратуры(?). Председатель облисполкома опротестовывает требование Совета открыть храм в письме к Маленкову. В ход идет заезженная фраза из довоенного арсенала: «широкие слои трудящихся» якобы требуют ликвидации храмов (хотя в другом документе говорится о большом количестве шахтерской молодежи, посещающей храмы). В конце концов, после вмешательства Агитпропа на стороне Карпова был достигнут компромисс: из обоих закрытых властями храмов в Кемерове один власти все же открыли снова, другой остался закрытым. В соседнем Анжеро-Судженске произошел скандал в связи с тем, что местные власти разрешили общине строить храм в центре города на возвышенности, в результате чего он стал самым высоким и красивым строением города. Общину заставили разобрать уже фактически законченный храм. Компромисс был найден: храм был перенесен за город, где он незаметен.37

Участились сообщения о безобразных издевательствах местных партийных и советских чиновников над верующими и духовенством — вплоть до рукоприкладства. Например, в одном из сел Сумской области власти, воспользовавшись отъездом местного священника на другой приход, заставили нескольких членов двадцатки подписать заявление о выходе из нее, угрожая в противном случае преследованиями. Один из таких невольных подписантов через год, в 1951 г., сообщил об этом в СДРПЦ, прося заступничества и возобновления служб в храме. Расследование, проведенное Советом, подтвердило акт насилия местными властями и наличие вновь организованной двадцатки. Однако Агитпроп Украины произвел собственное «расследование» с противоположным выводом, и, несмотря на протесты Карпова, церковь так и не была открыта. В другом случае, в Измаильской области, местное районное коммунистическое начальство произвольно закрыло храм и подвергло местного священника и группу верующих женщин площадной брани и избиению, требуя со священника дополнительного «налога» — явно себе в карман. Это дело было настолько вопиющим, что вмешательство Карпова все же вернуло верующим храм, хотя наказания коммунистам были минимальны: один был снят с поста и получил партийное взыскание, а о другом было записано, что он «за вмешательство в работу церкви заслуживает исключения из КПСС, но принимая во внимание то, что он является хорошим работником, ... бюро райкома ограничилось партвзысканием». В других случаях сообщается об уничтожении икон, о приходе местных администраторов в храм в шапках с сигаретами во рту и разгуливании по нему с ругательствами и громким разговором во время службы — и прочее в том же роде, совсем в стиле 20-х — 30-х гг.38

Так что возобновление массовых гонений на религию при Хрущеве возникло не на голом месте. Все шло к тому уже с 1948 г. Некоторая передышка между концом 1954 и 1957 гг. была вызвана борьбой за власть в верхах после смерти Сталина и — до дела так называемой «антипартийной группировки» в 1957 году — пока еще отсутствием абсолютного хозяина в Кремле. Затем полным хозяином стал Хрущев, и он сразу же возобновил приготовления к антирелигиозному шквалу, обещанному еще партийно-правительственным постановлением от 7 июля 1954 года «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения».39

Но за зловещим хрущевским Постановлением от 7 июля последовало Постановление от 10 ноября того же года — «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения», которое, если бы оно исполнялось фактически, аннулировало бы предыдущее постановление. Но Карпов, который ссылается только на ноябрьское постановление, отмечает, что оно игнорируется местными властями, которые ( а вернее — местные обкомы партии) с 1948 г. по 1954 г. не разрешили открыть ни одного храма. И только в 1955 г. было официально открыто 4 храма (на всю страну). Игнорируется местными властями и Постановление 1 декабря 1944 г., предоставившее право Совету ДРПЦ открывать храмы в ответ на ходатайства многочисленных групп верующих и при отсутствии поблизости действующего храма. И «это Постановление, — пишет Карпов, — за последние 8 лет не выполняется». Неофициально же во многих местах самочинно открываются и действуют православные общины и приходы. Карпов указывает на нездоровость такого положения, отмечает рост обиды верующих на власти и призывает ЦК допустить открытие теперь уже от 40 до 50 церквей в год по РСФСР, что будет соответствовать удовлетворению от 8 до 10% ходатайств — даст хотя бы минимальную отдушину верующим России, где вопрос стоит особенно остро в виду того, что на всей территории России находится лишь 21% из официально зарегистрированных православных общин и всего 2923 действующих храма (против 8540 на Украине, например). И тут (в 1956 г.), Карпов приводит общее количество действующих православных храмов в СССР: 13.417 — то есть на две тысячи больше, чем указанная им же цифра на 1951 г.!40 Откуда же взялись эти 2 тысячи, если за 1955 г. было открыто только 4 храма, а в ответ на ходатайство Карпова в 1956 г. об открытии 40-50 храмов в год Агитпроп ЦК ответил отказом, согласившись лишь с необходимостью ликвидации пивного склада в подвале Новочеркасского собора и с открытием новых храмов «только в самом крайнем случае», но никак не в том количестве, о котором говорит Карпов?41 Неужели такое количество церквей было открыто стихийно между 1951 и 1956 гг.? Или цифра 11,5 тысяч была Карповым высосана из пальца, чтобы удовлетворить Сталина?

Но так или иначе, а именно цифра 13,5 тыс. постоянно упоминается в документах как отправная точка перед началом в 1959 г. хрущевской кампании массового закрытия церквей.

Надо отдать должное Карпову и Полянскому. Они старались использовать «междуцарствие» 1954-56 гг. и официальный лозунг о восстановлении «ленинской законности» для укрепления правового положения Церкви. В отличие от Хрущева, который разворачивал свое антирелигиозное наступление под тем же лозунгом восстановления ленинской законности, обвиняя Сталина в нарушении таковой, в том числе и в области религиозной политики. Но об этой стороне деятельности Полянского, Карпова и даже отчасти Куроедова руководство Церкви вряд ли знало. Перед «церковниками» руководители обоих советов — как коммунисты, верные партийной дисциплине и заговорщицкой психологии партии Ленина, — выступали непоколебимыми проводниками и апологетами линии Советского правительства, то есть на самом деле — Центрального комитета КПСС.

1 Такими мыслями он поделился весной 1941 года с возвращавшимся из Колымы профессором-протопресвитером Василием Виноградовым. См. Joyannes Chrisostomus. Kirchrngeschichte Russlands der neusten Zeit. 3 Baende. Salzburg, 1965-68, Band 2, S. 311.

2 «Жизнь Церкви уходила в подполье... Не сама Церковь, но жизнь, деятельность ее». Православная Церковь в СССР в 1930-е гг. Церковно-исторический вестник. № 1. М.: «Общество любителей церковной истории», 1998, с. 58.

3 Докладная записка белорусского «Агитпропа» о состоянии антирелигиозной пропаганды и активизации церковников по данным 40 районов Белоруссии, май-июнь 1937. Белорусский партархив, фонд 4, опись 21, дело 1053, лл. 2-14, 6-16 и 59.

4 В отчете НКВД сказано «неверующих», но это явная опечатка.

5 Белорусский партархив. Отчет от 31 декабря 1936 г. о подготовке к переписи. Фонд 4, оп. 21, д. 923, лл. 2-7.

6 Там же.

7 Например: Поспеловский. Русская православная Церковь в ХХ веке (Москва: «Республика», 1995, сс. 183-218; его же «The «Best Years» of Stalin’s Church Policy (1942-1948) in the Light of Archival Documents». Religion, State, & Society, Vol. 25, No. 2, 1997, pp. 139-162.

8 ГАРФ, ф. 6991с, оп.1а, д. 1, лл. 16-19.

9 ГАРФ, там же, лл. 23-39.

10Там же, лл. 31-32.

11Там же, д. 6, л. 28; а также «Сборник циркулярных-инструктивных писем Совета по делам РПЦ» за 1944-47 гг., там же, д. 7, лл. 32-37.

12Там же, д.1, лл. 33-45.

13Там же, лл. 16-19 и 28-29. Однако, судя по тому, что в белорусском Партархиве немало жалоб областных уполномоченных об ужасных рабочих условиях: крыша протекает, зимой холод, нет своего телефона или отпускают на телефон и прочие расходы такие ничтожные суммы, что уполномоченный не может поддерживать необходимую связь с райцентрами, а тем более селами, — рекомендация Молотова не получила широкого применения.

14Такое мнение, конечно, результат советской антирелигиозной пропаганды, ибо митрополиты никогда страной не управляли при царях и к государственной власти никакого отношения (кроме полного ей подчинения, во всяком случае — со времен Петра Великого) не имели.

15Г. Александров (председатель Агитпропа) и П. Федосеев. Секретарю ЦК Жданову. Записка с положениями для ответов на вопросы партработников, как отвечать на вопросы населения по религиозным темам. РЦХИДНИ, ф. 17, д. 242, лл. 1-7 и 61-69. См. также: Поспеловский, ук. ист., сс. 145-46.

16ГАРФ, ук. ист., лл. 13-15.

17Там же, лл. 17-19.

18Личная беседа автора с о. Виталием в 1979 г.

19Госархив Белоруссии. Фонд 951, оп.1, д.2, лл. 51-55.

20Там же, л. 56

21Там же, лл. 73-80; Поспеловский. Русская православная Церковь в ХХ веке. М.: «Республика», 1995, сс. 210-211.

22Госархив Беларуси, ук. ист., лл. 97-110.

23 Парадоксально, что о таком автокефалистском центре говорится только в отношении Днепропетровской области, в которой во время немецкой оккупации автокефалистские попытки потерпели почти полное фиаско: на 318 патриарших приходов было всего 10 автокефалистских. Pospielovsky, The Russian Church, Vol. 1, p. 242. См. также: ГАРФ, Ф. 6991с, оп. 1с, д. 10, лл.19 и 48-49.

24ГАРФ, Ф. 6991с, оп. 1с, д. 9, лл. 128-38 (1944).

25Госархив Беларуси, оп.4, д. 9, том 1 (1946 г.), лл. 2-3.

26Ф.951, оп. 1, д. 10 (1947), лл. 5-6.

27Там же, оп.1, д. 2, л. 128 и д. 10, л. 142.

28Там же, лл. 143-46.

29 Государственный архив Ростовской области (ГАРО), Ф. 4173с, оп. з, д. 3 связка 1 (1946), л. 19.

30ГАРФ, Ф. 6991с, оп. 1, д. 7: Сборник циркулярных-инструктивных писем СДРПЦ за 1944-47 гг, сс. 32-37.

31В свою очередь, согласно Постановлению Совета Министров СССР от 1 XII 44 г., «переоборудование и использование церковных зданий для других целей может производиться только с разрешения Совета по делам РПЦ» (и соответственно — Совета по религиозным культам). Там же, с. 44.

32Там же, д. 9, лл. 11-17.

33 Поспеловский, ук. ист., с. 207; Ф. 6991с, д. 8, лл. 24-27, 50-57, 75-77 и д. 10, лл. 16-17.

34Там же, д. 9, лл. 3 — 55.

35 РЦХИДНИ, Ф. 17, оп. 132, д. 497, лл. 12-13 и 113-119.

36Dimitry Pospielovsky. «The «Best Years» of Stalin’s Church Policy (1942-1948) in the Light of Archival Documents», Religion, State & Society. Oxford: Keston Institute, Vol. 25, No. 2, 1997, p. 155.

37Ф. 17, оп. 132, д. 497, лл. 2-10.

38Там же, лл. 191-210.

39Поспеловский. Русская православная Церковь..., с. 280. Поскольку Маленков окончил свои дни церковным псаломщиком, а в 1954 г. он еще был премьером и одним из секретарей ЦК, есть вполне обоснованные предположения, что июльское постановление было инициативой Хрущева, а следующее, ноябрьское, связано с влиянием Маленкова.

40«Справка о фактах нарушения законности и администрирования в отношении церкви». Центр хранения современной документации, ф. 5, оп. 33, д. 22, лл. 40-52.

41Завотделом пропаганды и агитации ЦК по союзным республикам, Ф. Константинов. Ф. 5, оп. 33, д. 22, л. 54. 16. июня 1956 г. Вообще следует добавить, что хотя формально СДРПЦ был при Совмине, почти вся переписка руководителей обоих Советов идет с Центральным Комитетом КПСС — Агитпроп и Идеологическая комиссия — реальное их начальство, а не правительство.