Это хорошо видно на примере дискуссий о конституции Евросоюза: секуляристы — против упоминания в ней христианского наследия Европы, церкви, а представители ряда, так сказать, не вполне секуляризованных стран — за. Но ведь это невиданное дело, чтобы “клерикалы” всех мастей оказывали давление на депутатов, избранных “гражданами”!..

В то же время не где-нибудь в Белгородской губернии, но в самом Европарламенте еще в 1996 году было принято “Постановление о сектах в Европе”, в котором речь шла о том, что “определенные секты… постоянно нарушают права человека и совершают преступные деяния”. Религия перестает быть “частным делом индивидуума” и становится предметом политического внимания, а порой и политической проблемой.

Знаком постсекулярной ситуации является вариативность, синкретичность, неопределенность (размытость) религиозных представлений (верований, образов, идей). У “Бога” постсекулярной эпохи нет нормативного образа. Нет общего понимания того, что такое Бог, религия, вера, церковь или религиозная община. Декларируемая человеком “вера в Бога” ничего не говорит о содержании этой веры, и чтобы определить характер религиозности, нужно проводить специальные социологические исследования. Это эпоха новейшего “политеизма”, порождаемого религиозным волюнтаризмом. Его “материя” — весь спектр религиозных идей и практик, информация о которых (или об источниках которых) доступна всем — например, в едином информационном пространстве Интернета. Плюрализм в общерелигиозной сфере оборачивается не секуляризмом, а политеизмом. И даже в пространстве одной религиозной традиции нельзя уже просто говорить о невежестве или суевериях, но именно о своеобразном конструировании веры. Даже хорошо поставленное обучение религии не устраняет религиозного синкретизма, потому что в сознании сосуществуют принятые религиозные представления и представления иного, внерелигиозного, происхождения.

Кроме того, научная критика и сравнительное религиоведение разрушили единство старых религиозно-культурных идейных комплексов, а “глобальная информация” сообщает о самых разных проявлениях религиозности — в самых разных частях света. В этой ситуации традиционные религии снова обращаются к своим истокам, к ядру и существу учения (как протестанты обращались к Библии и раннему христианству в полемике с католиками-папистами) с целью интерпретировать его в новых условиях, сохраняя верность изначальному смыслу. Отсюда и рост религиозного фундаментализма, пуризма, отсекающего все внерелигиозное и снова настаивающего на тотальности религии, ее всеопределяющей роли в обществе и культуре (следует отметить, что в 70-е годы исследователями были опознаны появление и рост фундаментализма во многих религиозных традициях).

Но, быть может, наиболее важным является то, что религия снова начинает выполнять интегративную функцию, которая выражается в ее способности служить идентификатором для членов не только конфессиональных, но и национальных, этнокультурных, цивилизационных и иных общностей. В данном случае религия выступает не столько как источник идеальных, “трансцендентных” смыслов, сколько именно как средство самоидентификации индивидов и сообществ со всеми практическими следствиями (то же разделение на своих и чужих, коллективная этика, легитимация особых норм поведения, заявка на культурную автономию, а порой и на государственный суверенитет и др.). Религиозная маркировка стала абсолютно нормальной, и без нее трудно обойтись.

Важно отметить, что в условиях культурного постмодерна и глобализации идет борьба за этническую и этнокультурную идентификацию и, соответственно, солидарность. Но сегодня, в ситуации кризиса идеологии и практики “национального государства” (феномен модерна), такая консолидация невозможна без религиозной составляющей. Государство оказывается слабее филетизма — этнорелигиозной общности, и филетизм становится формой самоидентификации в условиях усиления транснациональных структур и глобализационных процессов. Речь идет о некоей этнорелигиозной и культурнорелигиозной автономии, которая может выступать как основа отдельной “цивилизации”. Цивилизационный подход все более востребован. На место различия и борьбы государств-наций, классов, рас, религий приходит размежевание и борьба “цивилизаций”, понимаемых совсем не в ключе Тойнби или Шпенглера, то есть не как “макро-цивилизации”, а как некие общности гораздо меньшего масштаба — своего рода “микро-цивилизации”, основой которых все чаще видятся именно религии или большие конфессиональные общности.

Таким образом, неочевидность, неубедительность, секулярного (анти-религиозного и а-религиозного) отношения к “миру” и человеческим ценностям создали условия для возврата религии и религиозности в сферы общего интереса: интеллектуальную, социокультурную, политическую. Конец секуляризации — это “секуляризация” не только коммунизма или национал-социализма как реализованных на практике политических идеологий, но и сциентизма — как “научного мировоззрения”, выполнявшего квазирелигиозные функции в период борьбы с религией. Теперь место сциентизма — среди других “целостных мировоззрений”, вместе с собственно религиями, фундаменталистскими и конспирологическими религиозно-политическими идеологиями, “экономизмом” и секуляризмом вообще. Происходит “секуляризация” секуляризма — такова логика и инерция секуляризационного процесса. После завершения процесса демонополизации религии наступило время демонополизации секуляризма: секуляризм как “пострелигиозное” мировоззрение (мироотношение) утрачивает функцию социального интегратора, а в глобальном контексте работает скорее на дезинтеграцию.