Мы можем говорить о старообрядчестве как о сложном, динамическом единстве разнопорядковых элементов (нелегальные монастыри, скиты и села, профессиональные проповедники и сочувствующий народ, легальная и нелегальная, чаще всего рукописная, литература, хозяйственная и коммерческая деятельность). Все эти элементы были объединены общими преданиями и общим негативным отношением к “никонианской” Церкви, то есть своего рода общим ценностным кодом. В свою очередь в структуре старообрядческого сообщества можно различить центр (связанный прежде всего с традициями таких духовно значимых для приверженцев протопопа Аввакума мест, как Выг и Белая Криница), который вырабатывал общий язык самоописания этого сообщества, и периферию.

Однако язык старообрядцев, находившихся в оппозиции к церковному официозу, во многом был начетническим и не мог выразить истинную природу Церкви. Раскол выявил и укрепил богослужебное сознание, для которого Евхаристии перестает быть центром общинной жизни. Например, у современных старообрядцев во время чтения в алтаре Евхаристической молитвы (анафоры) на клиросе могут звучать песнопения молебна, что разрывает и без того слабую связь между литургическим собранием и его предстоятелем и еще больше затемняет центральную часть Евхаристической литургии. Однако эти черты старообрядческого сознания характерны и для “никонианской” Церкви. Такой подход к богослужению устраивал большинство духовенства, так что использование государственной машины для подавления инакомыслия можно считать отдаленным следствием того разделения клира и мирян, которое происходило в храме. И это относится не только к официальной Церкви. Ничуть не оправдывая тех жестоких преследований, которым подверглись сторонники старого обряда, замечу, что и сами староверы — тот же протопоп Аввакум — более чем резко высказывались против “никониан” и готовы были поступить с ними со всей суровостью, свойственной XVII веку.

Одним из активных миссионеров петровской эпохи считается Нижегородский епископ Питирим. Основной принцип его деятельности может быть выражен его же собственными словами: “Следует хватать, ловить раскольников, под тесноту штрафов увещевая Писанием” (А.Л. Синайский. “Из истории мероприятий против русского раскола старообрядчества”. СПб., 1906. С. 41. — далее: Синайский). Находясь на нижегороской кафедре с 1719 по 1739 годы, он, по его же словам, обратил в православие до 80 тысяч раскольников. Однако цифра эта явно завышена. Как сообщает Синайский, “документы свидетельствуют о немногих и частных обращениях раскольников к церкви, а не о массовых и многочисленных” (Синайский, 83).

Владыка Питирим занимался не только активной борьбой с расколом, но и поиском сочувствующих старой вере. Его беспокоил тот факт, что многие верующие скрывают свои истинные убеждения “по согласию с попом церковным”. Питириму принадлежит проект клятвы, которая позволила бы вывести таких хитрецов на чистую воду: “То повелеть того раскольщика исповедати иному попу суще верному, который не укрыл бы раскольщика, а по исповедании оный раскольщик, аще бы он был и недостоин святых таин причащения, но убо ради о нем достоверного свидетельства, подобает архиерею оныя грехи возбраняющие от святого причащения разрешить и Св. Таин повелеть причастить, но непросто: пред часами повелеть оному раскольщиков проклинать и себя самого сицевым образом: проклинаю всех тех, которые святейшего патриарха Никона называют еретиком, проклинаю всех, иже ныне не крестятся тремя первыми персты, проклинаю всех таковых, иже ныне говорят по псалмех аллилуиа по дважды, а не по трижды” (Есипов, 215).

Иными словами, нижегородский архиерей предлагал использовать исповедь и причастие в качестве орудий государственного сыска. В проекте Питирима очень показательно требование проклинать людей перед причащением. Но Церковь вообще никого не проклинает. Анафематствование же является не ветхозаветным проклятием, а терапевтическим приемом отсечения от церковного тела тех его членов, которые упорствуют в заблуждении или грехе, но совершается оно в надежде, что они через покаяние вернуться в лоно Церкви. Таким образом, в случае с “клятвой Питирима” налицо кощунственное отношение к таинствам, их профанация.

В своей деятельности Питирим шел дальше требований использовать богослужение в качестве полицейской дубинки. Вот достаточно показательный пример: опасаясь дальнейшего распространения раскола среди монашествующих, епископ предложил царю запретить монахам “жить в лесах и полях, на погостах и по мирным домам”, а причину для отвода глаз “выставить такую, что в лесах немало разбойников и беглых солдат” (Есипов, 221).

Подобная “миссионерская” деятельность церковных деятелей способствовала быстрому росту того умонастроения, которое сегодня приняло форму фундаментализма. Для иллюстрации приведем выдержку из донесения Питирима Петру I от 26 февраля 1721 года: “Объявляю Вашему Величеству во епархии Нижегородской есть Мордва и других родов непросвященных крещением а крещению не склоняются, и мне присмотрелося о них к лучшему, чтобы детей их малолетних от осьми лет и до двенадцати побрать и научить русской грамоте, и таким образом уразумеют пользу св. крещения удобнее крестятся и креститеся сами станут и других научат” (Есипов, 267). И это не единственный пример подобного подхода к христианскому просвещению. Известно, что в 30-е годы XVIII столетия “Розыскная раскольных дел канцелярия” отбирала детей у старообрядцев, а родителям “чинила наказание” — била кнутом (Синайский, 74). Подобная практика существовала и в XIX веке, и в начале XX; вплоть до введения веротерпимости она теоретически не возбранялась.

Жесткие меры по отношению к старообрядцам не способствовали диалогу, хотя такой диалог был возможен — например, в случае с диаконом Андреем, к которому генетически восходит единоверие. “Собеседование” в петровскую эпоху означало насильственное действо (если старообрядцы не шли на разговор добровольно, миссионеры обращались к помощи солдат), во время которого защищающаяся сторона должна была отвечать на различные каверзные вопросы, и если ей это не удавалось сделать, она должна была сдаться на милость победителей. Характер этих собеседований напоминал средневековую схоластику. Церковь навязывала старообрядцам такой уровень и способ разговора, который неизбежно приводил к начетничеству: на любое суровое вопрошание всегда находился витиеватый ответ.

Чтобы почувствовать атмосферу таких “собеседований”, обратимся к рассказу упомянутого диакона Андрея, который так описал случившееся с ним царю: “В прошлом 1716 году епископ Питирим прислал к нам скитожительствующим последним богомольцам твоим убогим старцам, 130 вопросов за своею рукою прося у нас на те вопросы ответов; и мы убогие тако ж написав, подали ему епископу Питириму своих вопросов 240, желая чрез его ответы в сомнении нашем от Святого писания решение получити. И мы за недостатки книг и за скудость ума нашего ответствовать отрицалися... за что он велел держать нас за караулом близ года, и мы убогие за оным принуждением на вопросы его, сидя в узах, писали к своим чтоб ответы готовили, и елико возмогли, собрав от Святого писания ответы, написав подаша ему епископу в мае, за то он обещал нас выпустить, а принявши наши ответы своих ответов он, епископ, тогда нам не отдал и в правде своей не устоял и нас не свободил...” (Есипов, 649). Ответы Питирима были вручены на специальном собрании общины диакона Андрея. Как пишет Есипов, дьякону нечего было сказать (попробуй скажи, когда солдаты рядом): “Рек преосвященный диакону со товарищи: извольте отвещати на всякий свой ответ подлинно. Диакон поклонися епископу до земли... “прости нас и не истязуй нас, мы не можем ничего иного отвещати точию что в доношении нашем написано...”

Питирим отпустил Андрея при условии, что община полностью перейдет под его начало. Андрей же, памятуя, что Петр прагматично относится к старообрядцам, поехал в столицу, надеясь там найти правду и спасти общину от разрушения. Но в 1720 году здесь дули уже совсем ледяные ветра. Петр приказал диакона казнить, и ему отсекли голову в Нижнем Новгороде.

Справедливости ради надо сказать, что владыка Питирим материально поддерживал людей, вышедших из раскола. Совсем как современные борцы с тоталитарными сектами, создающие “реабилитационные центры”. У Питирима такими центрами были монастыри, где жили покаявшиеся старообрядцы (всего около 270 человек). Он выдавал каждому из них до пяти рублей ежегодно. Правда, такая возможность у него была только до 1726 года, затем денежный поток на “миссионерские нужды” уменьшился. Произошло это потому, что духовное ведомство было отстранено от сбора “двойного оклада”. А так как деньги на содержание штатных миссионеров и миссионерские нужды (в том числе и на питиримовскую благотворительность) брали у тех же старообрядцев, Синоду пришлось урезать свои программы и ликвидировать ряд учреждений. Теперь их осталось только два: “Розыскная раскольнических дел канцелярия” в Санкт-Петербурге и духовная Дикостерия в Москве. Интересно, что в 1728 году при Дикостерии была учреждена особая должность “увещателя раскольников”, на которую назначались духовные лица, хорошо знавшие Св. Писание. Как утверждает Синайский, она была чисто миссионерской, освобожденной от административного и фискального элементов. Из документов, правда, не видно, чтобы деятельность такого рода получила развитие.

Среди миссионеров, занимавшихся “обращением” староверов, кроме людей духовного звания были и миряне. История XVIII столетия сохранила нам имена некоторых из них: П. Зиновьев, И. Рожнов, Ю. Ржевский. Постепенно таких миссионеров становилось все больше. Претендуя на роль “истинных поборников старины”, на деле сии “подвижники” способствовали замораживанию приходской жизни, выступали против введения патриаршества, очень специфически понимали проблемы перевода богослужебных текстов на другие языки. Вот, например, характерное и откровенное высказывание одного из них — иеромонаха Александра, размышлявшего на страницах “Миссионерского обозрения” (№2, 1905) о книге епископа Хрисанфа “К вопросу о переводах на инородческие языки” (Казань, 1904): “Конечно, никто не будет отрицать пользы переводов на инородческие языки там и тогда, где без этих переводов нельзя обойтись. Сам преосвященный Хрисанф не отрицает пользу переводов, вызываемых жизнью, ибо лучше что-либо, чем ничто... Не будет большой беды, если миссионер воспользуется переводами... Но мы должны помнить, что наша обязанность заключается не только в христианском просвещении, но и в обрусении инородцев”.