“Тоталитарные секты” и “иностранные лжемиссионеры”

Закон “О свободе совести и о религиозных объединениях” готовился и принимался под громкие возгласы поборников своеобразно понимаемой “духовности”, которые требовали положить конец деятельности зловредных “тоталитарных сект” и всякого рода “лжепроповедников”, угрожающих якобы подчинить себе всю Россию.

Удалось ли в результате его вступления в силу победить, наконец, этого “опасного врага”? На самом деле ответ на этот вопрос был дан еще до того, как новый закон вступил в силу. И дал его не кто иной, как сама же Русская Православная Церковь.

Передо мной изданный еще в 1997 году Миссионерским отделом Московского Патриархата справочник “Новые религиозные организации России деструктивного и оккультного характера”. По признанию его авторов, “даже с принятием соответствующей законодательной базы по деструктивным религиозным организациям проблема их роста не будет снята” в силу многих причин.

“После запрета, — поясняют они свою мысль, — многие деструктивные культы перейдут на нелегальное положение, ужесточат конспирацию и увеличат свою мобильность (постоянные передвижения адептов культа), что еще больше снизит контроль над ними со стороны властей”. Кроме того, “даже при ликвидации конкретного деструктивного культа и изоляции его лидеров остается проблема адептов этого культа, действия которых непредсказуемы”.

Этот вывод лишний раз подтверждает, что новый закон был направлен не против реальных или мифических “тоталитарных сект” и “лжепроповедников”. Он наносит удар по законопослушным религиозным общинам, которые хотят жить и пользоваться своими конституционными правами, ни от кого не прячась, при ярком свете дня.

В любом цивилизованном государстве, если оно действительно уважает своих граждан, для пресечения преступных действий существует суд — от кого бы ни исходили такие действия, будь то отдельная личность или целая организация, в том числе (но совсем не обязательно) религиозная. Заставить же людей отказаться от данной им изначально способности думать не удавалось пока еще никому. Даже во времена средневековой инквизиции, русской опричнины и сталинского ГУЛАГа.

У нас же к числу “иностранных” были отнесены чуть ли не все российские религиозные организации, чьи центральные руководящие структуры находятся за пределами России. Как будто сама РПЦ не находилась всю первую половину собственной 1000-летней истории в прямом каноническом подчинении “иностранного религиозного объединения” — Константинопольской православной церкви. И не остается по сей день хотя и автокефальной, но все же неотъемлемой составной частью вселенского православия.

Интересно, что первый после принятия Федерального закона бой защитникам религиозной свободы интегристы дали не на исконно русской земле, а на территории, которая вошла в состав Российской империи лишь на последнем этапе продвижения царских войск на Восток, к Тихому океану. Всего два месяца спустя после подписания Ельциным текста, одобренного Государственной Думой и Советом Федерации, власти Республики Бурятия приняли свой закон “О религиозной деятельности”, ущемляющий права верующих самых различных религиозных культов.

Ни о христианстве в целом, ни об исламе и иудаизме бурятский закон, в отличие от общероссийского, не упоминал вообще. Как будто их никогда и не существовало. Статья 1 провозглашала “исторически сложившимися конфессиями и верованиями” жителей Бурятии “Буддийскую традиционнную сангху России, Древлеправославие, Православие и... шаманизм”. Хотя слово “шаманизм” в списке “исторически сложившихся” в Бурятии религий, в отличие от других, написано с маленькой буквы, составители закона явно питали особые чувства по отношению к колдунам. Они посвятили специальную статью “праву служителей культа на занятие народной медициной (целительством)”.

Зато религиозные организации, находящиеся “в каноническом подчинении иностранных религиозных организаций” (то есть, в понимании бурятских законодателей, отправлявшиеся сюда сначала царями, а потом Сталиным в ссылку католики и протестанты), равно как и общины, принадлежащие к “конфессиональным новообразованиям”, оказались в роли изгоев. В гораздо большей степени, чем в целом по России.

Несколько лет назад я наткнулся на любопытную статью, опубликованную в бурятской газете “Селенга”. Автор статьи, настоятель одной из местных церквей православный священник Виктор (Трофимов), обрушивался на “лютых врагов Церкви”: “Православные христиане! Что это делается у нас на Руси святой?! Из далеких стран, из-за вражьих морей понахлынула к нам рать нечистая в облике “верующих во Христа” еретиков протестантского и иудейского толка: адвентисты, баптисты... Да разве это не издевательство над русскими! Ну, поехали бы в Китай, в Японию, где не слышно о Христе. Знать, не вера надобна им, а нечто другое”.

Проживая в Восточной Сибири, автор, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о существовании христианских общин в упомянутых им Китае и Японии. В частности, о том, что миссионеры из России еще в прошлом веке познакомили с православием японцев. И что теперь в соседнем с нами островном государстве большим уважением пользуется Японская автономная православная церковь, которой предоставлены те же права, что и всем остальным обосновавшимся там культам. При этом она сохраняет полное каноническое общение со своей Церковью-матерью.

Общение это выразилось, в частности, в личном участии Патриарха Алексия II в интронизации новоизбранного архиепископа Токийского, митрополита всей Японии Даниила в мае 2000 г. При этом Патриарх был принят императором, премьер-министром и министром иностранных дел Японии, и никто не упрекнул его во “вторжении” на чужую “каноническую территорию”. Ибо для японцев (как и для австрийцев, немцев, французов, англичан, американцев — для всех, кто приютил на своей земле приходы, епархии и даже автономные структуры РПЦ) принципы свободы совести, провозглашенные в международных документах о правах человека, — не мертвая буква, а живая реальность.

Невольно вспоминается то остервенение, с которым наша церковная и околоцерковная печать обрушивается на католиков, чей первосвященник объявлен ею “персона нон грата”. Причем происходит это в то самое время, когда сама РПЦ открыто заявляет (в одном из итоговых документов последнего Архиерейского собора), что “сознает свою ответственность за развитие православной жизни не только в странах, на которые распространяется ее каноническая территория, но и в других государствах, особенно там, где возможно и необходимо православное миссионерское служение и где присутствует наша церковная диаспора”.

Весьма ощутимым средством давления на “нетрадиционных” христиан является неопределенный статус священников-иностранцев, которые духовно окормляют свою паству в России. Ни для кого не секрет, что в условиях тоталитаризма Римско-католическая церковь не имела возможности готовить в нашей стране достаточное число священнослужителей из числа местных граждан. Поэтому с провозглашением религиозной свободы и воссозданием все новых католических общин на территории бывшего СССР вопрос о католических священниках в России приобрел большую остроту.

За отсутствием иных вариантов Ватикану пришлось направлять сюда изучивших русский язык священнослужителей-граждан других государств. И тут же против них была развязана шумная пропагандистская кампания. Многие были обвинены в “лжемиссионерстве” и “прозелитизме”. Некоторые натолкнулись на отказ продлить срок действия российской визы, полученной в соответствии с существующими правилами пребывания иностранцев в России. Сами эти правила были ужесточены, в результате чего на одного священника сейчас нередко приходится не одна, а несколько общин верующих.

Яркий тому пример — трудности, испытываемые католиками Ростовской области. О них сообщил нам по факсу священник Ярослав Вишневский, поляк по национальности. Он был приглашен, но не смог приехать на организованную нашей Ассоциацией в феврале 1998 года в сотрудничестве с рядом академических институтов и других исследовательских центров в г. Пятигорске научно-практическую конференцию “Межрелигиозный мир и согласие как условие мирного будущего народов Северного Кавказа”. Приезд католического священника был сорван, так как за несколько дней до конференции Ростовский ОВИР потребовал его выезда из России для продления срока действия визы по месту ее получения, то есть в Польше. Нужный штампик в паспорте был проставлен, однако на обратном пути, в Бресте, его сочли недостаточным основанием для выдачи разрешения на поездку в Пятигорск, где проходила конференция.

Но предоставим слово отцу Ярославу:

“В Польше свободно несут служение 7 православных епископов. Православные священники преподают в школах Закон Божий. В Вильнюсе, Мюнхене, Вене, Брюсселе, Мадриде, Париже, Риме местное католическое население гордится тем, что там действуют православные храмы. А король Бельгии Бодуэн, оставаясь искренним католиком, построил в центре своей столицы мечеть для местных мусульман. И как же обидно, что на территории нашей области невозможно добиться не то что строительства, а хотя бы возвращения церковного имущества его законным владельцам!”

А вот что пишет о новом законе москвичка Юлия Пономарева, 65 лет: “Я родилась, выросла, получила образование, вырастила детей и дождалась внуков в России. По паспорту — русская, по вере — католичка. Дочь имеет звание мастера спорта международного класса по велоспорту. Сын — ученый, кандидат технических наук. Как же нам больно и обидно сознавать, что этот закон был написан без предварительного обсуждения в конфессиях, которых он касается! Научатся ли когда-нибудь наши депутаты уважать свой народ? Ведь они разделили нас на людей первого и второго сорта”.

Юлия Пономарева напоминает о той благородной миссии, которую взяла на себя мать Тереза из Калькутты: “Всю свою светлую подвижническую жизнь она так много и самоотверженно занималась делами милосердия, что память о ней сохранится навсегда, и не только в Католической Церкви. А по закону, в котором нет места свободе, получается, что миссионеров, которые занимаются делами милосердия, из России надо выгнать”.

Далеко от центра России, вдоль тихоокеанского побережья, раскинулись обширные земли Хабаровского края, наш Дальний Восток. На этой земле сигнал к атаке на “чужаков” подал, не дожидаясь даже принятия нового антикультового закона, правящий архиерей местной епархии РПЦ епископ Марк. Он мобилизовал все подведомственное духовенство на коллективное выступление против католиков, баптистов, адвентистов, пятидесятников и прочих “безблагодатных”, которые, по его мнению, “не слово Божие несут, а проповедуют и ставят в пример губительный западный образ жизни”.

Запугивая православных угрозой, якобы исходящей от всех остальных христиан, этот архипастырь прибегает к аргументации, заимствованной из арсеналов тоталитарного прошлого. По его словам, появление в России религиозных общин, не принадлежащих к РПЦ, — “государственная политика зарубежных стран под руководством их спецслужб”.

И епископ Марк был услышан, в чем могли убедиться не только жители Дальнего Востока, но и люди, живущие на обратной стороне планеты Земля. Весной 1998 года средства массовой информации сообщили о том, что из Хабаровского края на родину, в США, выпровожден баптистский миссионер Дан Поллард. Ему пришлось покинуть Россию вместе с членами своей семьи.

Дан Поллард основал автономную баптистскую общину в тихоокеанском порту Ванино еще в 1992 году. “Для тех, кто знаком с Российской историей, — заявил он корреспонденту Кестонской службы новостей, — обвинения, выдвинутые против меня, не должны вызывать удивления”. Поллард считает, что с ним произошло то же, что и с офицером Красной армии из романа Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”, которому сказали, что был бы человек, а дело против него найдется.

В январе 2000 г. местные власти в четвертый раз отказались перерегистрировать ванинскую церковь, хотя в соответствии с определением Конституционного суда от 23 ноября 1999 г. она должна была получить документ о перерегистрации, так как обладала официальным статусом до принятия закона 1997 года. Теперь, сказал Поллард, наша церковь готова уйти в подполье.

А недавно в адрес РО МАРС поступило письмо буддистского религиозного ордена Ниппондзан, получившего официальную регистрацию в Москве. Авторы письма сообщают об отказе в выдаче российской въездной визы монаху этого ордена японцу Дзюнсэю Тарасаве. “Причины отказа, — указывается далее в письме, — очевидны. Тарасава как представитель неправительственной организации Международное бюро мира участвовал в работе 56-й сессии Комиссии ООН по правам человека, которая проходила с 20 марта по 28 апреля 2000 г. в Женеве, и в своем выступлении, а также в общении с членами делегаций говорил правду о фактах военных преступлений против мирного населения и серьезнейших нарушениях прав человека в Чечне с начала нынешней войны <...> Очевидно, что как раз все эти обстоятельства и побудили российские власти к ответным мерам, своеобразному реваншу, мести.… Такие шаги практикуются только в авторитарных государствах и были типичны для СССР, но никак не приемлемы для стран, претендующих быть частью демократического сообщества”.

Обострение противоречий в мире религий

Новый закон поначалу устроил — в целом — те религиозные общины, которые более или менее однородны по этническому составу и, как правило, не конкурируют с РПЦ в борьбе за потенциальных верующих русской национальности. Это касается в первую очередь буддистов и иудеев, а также в какой-то степени и мусульман. Представители этих вероисповеданий опасались худшего и были удовлетворены тем, что поименно названы в преамбуле среди религий, “составляющих неотъемлемую часть исторического наследия народов России”.

Особенно важным такое упоминание представляется иудеям. И это понятно: российские евреи тысячу лет подвергались унижениям и дискриминации, они до сих пор продолжают сталкиваться с проявлениями антисемитизма в самых различных областях. Яркий тому пример — возмутительные расистские высказывания генерала Альберта Макашова. Государственная дума, членом которой он являлся до последних выборов, не нашла в них ничего предосудительного и оградила “одного из своих” от судебного преследования. Не наказан и ни один из антисемитов среди священнослужителей РПЦ.

Иудейская община не протестовала даже против явно неудовлетворительных, в том числе и для нее, положений нового закона, в котором она видит для себя сегодня больше плюсов, чем минусов. “Мы поддерживаем этот закон”, — неоднократно повторял как публично, так и в беседах со мной, главный раввин Адольф Шаевич. Хотя и добавлял при этом, что в любом случае приоритет должен оставаться за Конституцией, которая, как указывается в ее 15 статье, “имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации”.

Однако тот же А.С.Шаевич познал на себе, что благосклонность власть имущих — вещь переменчивая. После нескольких публичных высказываний (по правде говоря, достаточно осторожных) в защиту мирного населения Чечни, которое страдает от войны без правил, он столкнулся неожиданно для себя с попыткой отстранения от руководства своей религиозной общиной. Вот что писала по этому поводу в июньском номере за 2000 г. выходящая в Москве “Международная еврейская газета”: “Если говорить всерьез, то произошло невероятное. Одно из подразделений нынешней администрации осмелилось в стране, где в соответствии с Конституцией государство отделено от религиозных институтов, предложить главному раввину уйти в отставку”.

13 июня созданная несколькими месяцами раньше, в конце 1999 года, в противовес Конгрессу еврейских религиозных организаций (КЕРОР) новая религиозная организация под названием Федерация еврейских общин России (ФЕОР) избрала “параллельного” главного раввина России. Им стал представитель хасидского направления в иудаизме, первоначально гражданин Италии, а затем американец Берл Лазар. За несколько недель до избрания главным раввином ему было предоставлено и российской гражданство.

Осложнилась обстановка и в мире российских мусульман. Состоявшаяся в июне 1999 г. в Москве международная исламская конференция “Роль мусульман в духовном возрождении России” приветствовала возрождение религиозной жизни, которое стало возможным “благодаря демократическим переменам в России, изменившемуся отношению государства к нуждам мусульман и их организациям”. В то же время конференция обратила внимание властей на “недопустимость незаконного отказа мусульманам в регистрации их общин и предоставлении им возможности иметь храм”.

Незадолго до этого, 1 апреля 1999 г., шейх Равиль Гайнутдин направил руководителям государства письмо, в котором вслед за лидерами ряда других религиозных организаций (главным образом протестантских) подверг критике практику передачи православным священникам права решать судьбу инаковерующих. “Мусульмане России с искренним уважением относятся к Русской Православной Церкви, — указывал Р.Гайнутдин. — Но мы не можем и по закону не должны каждый случай появления новой общины, строительства мечети согласовывать с деятелями РПЦ”.

Приведя несколько конкретных примеров того, как мусульманам отказывают в регистрации их общин и препятствуют строительству мечетей под тем предлогом, что речь идет об “исконно русских территориях”, Р.Гайнутдин предупредил: подобная практика может привести к ответным действиям со стороны тех, кто живет на “исконно татарских, башкирских, балкарских, узбекских, азербайджанских, дагестанских и т.д. землях. Но на сей раз они будут направлены против русских, против православия”. “Споры о том, кому какая территория принадлежит, ни к чему хорошему не приведут”, — добавил муфтий.

Как напоминает известный специалист по вопросам мусульманского права профессор Л. Сюкияйнен, “мусульмане составляют никак не меньше десяти процентов населения страны. Ислам они восприняли где-то четырнадцать столетий назад. Это не пришлый народ. В отличие, например, от турок или алжирцев, которые приехали в шестидесятые годы работать в Германию и Францию, да так там и остались”. В этой связи ученый выражает сожаление, что представители власти воспринимают порой российских мусульман как “чужаков”. Забывая, что “даже на московских улицах, где у них милиция то и дело проверяет документы, эти люди у себя дома. Каково же им слышать: “Чего черным здесь надо?” Можете представить, какие ответные чувства рождаются в душах?”

Еще до чеченской войны 1994-1996 годов, то есть задолго до Буденновска, мусульмане имели возможность познакомиться с оценками роли православия в завоевании русскими Кавказа в XIX веке и сохранении этого региона под контролем России. Оценки эти открытым текстом изложены в книге митрополита Ставропольского и Владикавказского Гедеона “История христианства на Северном Кавказе до и после присоединения его к России” (Издательский отдел Штаб-квартиры Всецерковного православного молодежного движения, Москва — Пятигорск, 1992).

Упомянув об “идейном и моральном превосходстве христианства над исламом”, православный владыка, который по сей день духовно окормляет свою паству в соседних с Чечней районах России, пишет о том, как в период кавказской войны в прошлом веке “благодаря невероятным усилиям Русской Церкви ей удалось вырвать из цепких фанатичных лап ислама (!) большинство осетинского населения”. Хотя кому-кому, а высокопоставленному представителю Московского Патриархата следовало бы знать, что оценка, которую он дает сегодня всему исламу в целом, да еще как само собой разумеющуюся, может вызвать у коренных жителей соседних со Ставрополем земель все что угодно, только не добрые чувства по отношению к Русской Православной Церкви, к русским и к России вообще. Жалко, что, судя по всему, владыке Гедеону все это невдомек. И никто не догадался (или не решился) объяснить ему, что он наносит вред своей собственной Церкви.

Как и ожидалось, изменение законодательства о культах осложнило не только межрелигиозные и межконфессиональные отношения. Оно вызвало вспышку напряженности в самом православном мире, начиная с взаимоотношений между Московским Патриархатом и старообрядцами. Были практически прерваны контакты, которые начали было налаживаться еще в советские времена — после того как в 1971 году Поместный собор РПЦ принял по докладу митрополита Никодима решение об отмене клятв (т.е. проклятий), которым сторонники сохранения старых обрядов в Церкви были преданы в 1666 и 1667 годах при Патриархе Никоне и царе Алексее Михайловиче.

“Принятие закона, — констатировал старообрядческий Митрополит Московский и всея Руси Алимпий, — существенно понизило уровень доверия в отношениях религиозных конфессий между собой, привело к тому, что межконфессиональные противоречия в России приобрели острую политическую окраску”.

Митрополит Алимпий рассказал о том, как председатель одной из старообрядческих общин Москвы был вызван в прокуратуру, где ему пришлось отвечать на вопрос, не создает ли его община военизированных формирований, не занимается ли незаконной коммерческой деятельностью и так далее. А на встречный вопрос, проверяют ли таким образом все религиозные организации и, в частности, приходы Московского Патриархата, ему ответили, — нет, проверяют только подозрительные организации. К каковым, очевидно, причислены и старообрядцы.

В этой связи предстоятель старообрядческой религиозной общины процитировал опубликованное в “Красной звезде” заявление официального лица, отвечающего в Министерстве обороны за взаимодействие с религиозными организациями: “Нужно следовать простому правилу: контакты всех конфессий с армией в Москве осуществляются только через Московскую Патриархию”.

Исключительно болезненным для старообрядцев остается вопрос о возвращении недвижимости и другого церковного имущества, отобранного после 1917 года. И здесь их интересы опять сталкиваются с интересами Московского Патриархата. “Большая часть передаваемого государством в РПЦ имущества имеет старообрядческое происхождение, — пишет журнал “Древлеправославный вестник”. — Это имущество либо было ранее национализировано, либо похищено из старообрядческих храмов и жилищ, а потом конфисковано на таможнях и в других местах. У этого имущества (особенно у медного литья) имеются четкие признаки, позволяющие утверждать, что данные иконы, другие предметы культа ранее принадлежали старообрядцам и к РПЦ никакого отношения не имеют. Более того, на некоторых имеются надписи, ясно говорящие о том, что это собственность конкретного старообрядческого прихода. Тем не менее представители РПЦ бессовестно присваивают подобные предметы”.

“Самым ярким примером подобной практики” журнал называет историю с трехтонным колоколом, который еще до принятия нового закона был передан властями в построенный заново Казанский собор на Красной площади в Москве, да так там и остался. Хотя на нем имеется литая надпись о том, что это дар семьи Морозовых московскому кафедральному старообрядческому Покровскому собору в память об умерших родственниках, имена которых перечислены тут же на колоколе (в том числе и знаменитый Савва Морозов).

“Колокол долгое время стоял на площади у Казанского собора, где его и обнаружили московские старообрядцы, — сообщает журнал. — Митрополит Алимпий написал очень спокойное и доброжелательное письмо патриарху Алексию II с просьбой отдать колокол законным владельцам. Представители митрополита отвезли его в приемную в Даниловом монастыре. В приемной их продержали, не дав присесть, несколько часов, а потом объяснили, что просьба напрасна, Патриархия, мол, достаточно сильна, чтобы игнорировать любые, в том числе и справедливые обращения. Колокол остался у захватчиков. Он, правда, из-за своей большой величины никак не помещался на миниатюрной колокольне Казанского собора. Ничего, разломали колокольню, втащили колокол, а колокольню построили заново”.

Сегодня православный мир за церковной оградой РПЦ не исчерпывается старообрядцами. И время от времени средства массовой информации сообщают о конфликтах на местах в связи с отказом властей зарегистрировать приходы нескольких организаций, которые, как и Московский Патриархат, ведут свою родословную от досоветской Православной Российской Церкви, но сегодня принадлежат к самым различным юрисдикциям.

Местные власти зачастую не хотят предоставлять им права юридического лица, сохранять действующие или разрешать строить новые храмы. Над общинами, которые в эпоху тоталитаризма подвергались гонениям за уклонение от сотрудничества с антирелигиозным режимом, снова нависла угроза если не полной ликвидации, то, как минимум, ущемления в правах до истечения пресловутого 15-летнего “испытательного срока”. Конфликты такого рода имели место в Ногинске (под Москвой), Борках (Рязань), на Валааме, в населенных пунктах Павловское (Владимирская область), Поселки (Пензенская область) и Ивня (Белгородская область), в ряде других мест.

Во многих случаях общины этих церквей создаются теми, кто разочарован позицией высших руководителей РПЦ в вопросах взаимоотношений с государством, религиозными организациями и светским обществом. Особенно в связи с принятием и осуществлением на практике нового закона. Наиболее радикальные критики священноначалия РПЦ ставят знак равенства между действительно возникшим в церковной ограде движением, которое выступает с позиций этнической и религиозной нетерпимости, и всеми ее руководящими структурами.

Тем временем продолжается “охота на ведьм” внутри Русской православной церкви. Не стихают угрозы по адресу тех православных священнослужителей Москвы, которые призывают к диалогу с инаковерующими. Не восстановлен на работе преподаватель Санкт-Петербургской Духовной Академии игумен Вениамин (Новик), который был уволен после того, как выступил с критикой закона и осудил ограничение прав неправославных верующих. До сих пор “не прощен” самый выдающийся православный иконописец ХХ века, лауреат Госпремии России игумен Зинон, “провинившийся” тем, что принял причастие из рук католического священника. Сжигаются “не те” (то есть изданные не православными) Библии, а также книги известнейших православных богословов отцов Н.Афанасьева, И. Мейендорфа, А.Меня и А. Шмемана.

РПЦ и средства массовой информации

Ущемление свободы совести, как и следовало ожидать, сопровождается попытками ограничить другие права граждан и в первую очередь — свободу печати. Вспомним — без малейшей тени злорадства, — что большинство российских масс-медиа поддержали кампанию за ограничение свободы совести, против равенства всех религиозных объединений перед законом. Они попались на удочку тех, кто утверждал, будто изменение закона 1990 года “О свободе вероисповеданий” необходимо для того, чтобы ограничить возможности “деструктивных сект” и различных “нетрадиционных религий”.

Созданная указом президента от 31декабря 1993 г. Судебная палата по информационным спорам рассмотрела немало дел, связанных с необъективностью и недостоверностью сообщений средств массовой информации по вопросам свободы совести в России. Особенно широкий общественный резонанс вызвало обращение члена Совета директоров МАРС депутата В.В.Борщева в связи с публикацией в газете “Российские вести” материала под броским заголовком: “Берегись лжепророков”. В итоге рассмотрения этого обращения 10 апреля 1997 г. палата рекомендовала российским СМИ освещать проблемы, связанные с религией, “взвешенно и деликатно”.

А год спустя, в феврале 1998 г., та же палата объявила замечание автору появившейся на страницах “Комсомольской правды” статьи “Сект-Петербург. Здесь будет город-храм”. При этом редакции было рекомендовано принести извинения религиозной организации “Свидетели Иеговы”, которую автор пытался опорочить с помощью целого набора сведений, оказавшихся недостоверными. Палата отметила, что в силу сложившихся в обществе представлений термин “секта” несет безусловно негативную смысловую нагрузку и, употребляя его, журналисты могут оскорбить чувства верующих.

Судебная палата по информационным спорам не имеет механизма принуждения для реализации принятых ею решений. Таким механизмом обладают государственные органы, именующие себя правоохранительными. А они, как мы видели выше, установили особые, договорные отношения с РПЦ и нередко воспринимают православие как новую государственную идеологию. В итоге все, в том числе и включившиеся в “антикультистскую” кампанию, средства информации оказались под прессом поборников введения официального единомыслия.

Слов нет, в работе российских журналистов, которые после принятия в феврале 1992 г. закона “О средствах массовой информации” впервые оказались в условиях реальной свободы, имеются проблемы и недостатки, в том числе порой существенные. Я отнес бы к ним не только использование недостоверной информации (порой по заказу издателей), но и снижение требовательности к литературной стороне творчества, бесцеремонное порой вмешательство в личную жизнь людей, смакование насилия в самых различных его формах.

Разумеется, церковь могла бы авторитетно высказаться по этим вопросам, изложить по ним христианскую точку зрения. Но созданный при решающем участии РПЦ околоцерковный форум Всемирный русский собор дал им не морально-этическую, а политическую оценку, причем на языке совершенно иной исторической эпохи. Еще в феврале 1995 г. он принял весьма жесткий документ, в котором выразил “возмущение работой большинства средств массовой информации, тем разрушительным и отравляющим воздействием, какое они оказали и продолжают оказывать на общественное сознание”.

Собор заклеймил “вопиющую антигосударственную, антипатриотическую и антирусскую позицию” средств массовой информации, добавив, что они становятся чуть ли не главным оружием, направленным на уничтожение российской государственности, христианских ценностей, традиционных устоев русского народа. “В качестве формы сопротивления этому беспределу” члены собора предложили “поставить СМИ под контроль общества и государства”, учредить “общественные наблюдательные советы над средствами массовой информации”, подвергать судебному преследованию тех “лиц, работающих в СМИ, которые злоупотребляют служебным положением..., оскорбляя русский народ и общество, разрушая духовно-нравственные основы исторического Российского государства”.

Еще дальше пошел в вопросе об ограничении свободы печати следующий форум Всемирного русского собора, проходивший в мае 1997 года. На нем был выдвинут тезис о необходимости “ввести в официальную практику принцип национального протекционизма в информационной политике России”. По утверждению авторов этого тезиса, “осмысленная доктрина государственной информационной политики отсутствует”, “единое информационное пространство страны разрушено, заметная его часть контролируется иностранным информационным капиталом”. Вывод — “информационная безопасность России (запомним этот термин, он скоро встретится нам снова!) серьезно подорвана”.

А посему “собор настоятельно требует от Президента, Правительства и Федерального собрания незамедлительно приступить к формированию законодательной базы, которая должна обеспечить действенную и активную защиту интересов общества в духовно-нравственной области, а также безотлагательно начать выработку и формирование основных направлений государственной информационной политики России на федеральном и местном уровне”.

Этот язык поразительно напоминает формулировки решений КПСС по идеологическим вопросам. И что особенно интересно — программа, намеченная Всемирным русским собором, проводится в жизнь гораздо более решительно и энергично, чем осуществлялись в прошлом соответствующие многочисленные постановления. Сразу же после принятия закона “О свободе совести и о религиозных объединениях” Государственная Дума одобрила в первом чтении проект федерального закона “О внесении изменений в закон Российской Федерации “О средствах массовой информации”, который в его нынешнем виде был принят 27 декабря 1991 года.

Законодатели-сторонники ограничения свободы мысли и слова предложили сократить список тех, кому дано право создавать средства массовой информации, и одновременно расширить перечень оснований для прекращения их деятельности. С помощью хитроумных формулировок они рассчитывали отрезать россиян от всемирной компьютерной сети “Интернет”, загоняя нас в изолятор, откуда страна выбралась всего десять лет назад.

Против пересмотра законодательства о свободе печати на страницах официозной “Российской газеты” выступили три видных юриста, участвовавших в разработке закона 1991 года, в том числе помощник Президента России Юрий Батурин. В новом варианте закона, констатировали они, “привычные статьи, нацеленные на обеспечение свободы информации, сохранив названия, приобретают нередко противоположный смысл. Так случилось со статьей о недопустимости цензуры”.

Два дня спустя после появления публикации в “Российской газете” было объявлено об освобождении помощника Президента от работы “по сокращению штатов”. Он перешел в отряд космонавтов и позднее в составе экипажа станции “Мир” облетел планету, где, увы, на пути к настоящему миру и терпимости людей ко взглядам и вере друг друга еще немало препятствий, о чем говорит, в частности, война в Чечне.

Наступление на свободу печати продолжалось в 1999 году, не окончилось оно и в 2000-м. Карающая десница военно-правоохранительных органов опустилась на корреспондента радио “Свобода” Андрея Бабицкого. На беду себе этот журналист обратил внимание на недоказанность утверждений, согласно которым взрывы в жилых домах Москвы и ряда других городов России в канун второй войны на Северном Кавказе были организованы чеченскими террористами. В своих репортажах из зоны боев он рассказывал, что главными жертвами войны оказываются старики, женщины и дети.

В середине марта 2000 г. не смог поступить в продажу очередной номер московской “Новой газеты”. Когда работа над ним в редакции была почти завершена, произошел взлом компьютерной сети, в результате которого исчезли уже сверстанные полосы. Рассказывая о случившемся, заместитель главного редактора газеты Сергей Соколов сообщил, что перед этим в телефонных разговорах и частных беседах представители силовых и “иных” государственных структур указывали, что редакция ведет себя “недопустимым образом” при освещении войны в Чечне. Мы, пояснил Соколов, всегда говорили, что террористы — террористами, но мирное население здесь ни при чем.

Затем наступила очередь телекомпании НТВ и других СМИ, входящих в информационный холдинг “Медиа-мост”. В середине мая 2000 года московским журналистам пришлось выйти на Пушкинскую площадь, чтобы привлечь внимание к попыткам властей возродить политическую цензуру. Непосредственным поводом для манифестации стал налет вооруженных сотрудников ФСБ в масках на помещение холдинга “Медиа-мост”.

Секретариат Союза журналистов России (СЖР) охарактеризовал этот налет как “акт государственного произвола с целью запугать независимые средства массовой информации”. “Данная акция, — указывалось в заявлении СЖР, — стала звеном в цепи многочисленных попыток власти ограничить свободу слова в России”.

Так дискриминационный закон 1997 года продолжает приносить отравле