Полунов А.Ю.

Проблемы межнациональных отношений в Российской империи, интерес к которым значительно возрос после распада Советского Союза, превращаются в последние годы в одну из главных тем отечественной и западной историографии. Стремление осмыслить прошлое России и понять возможные перспективы ее развития привело к появлению ряда диссертаций, монографий, сборни-ков статей . В настоящее время изучение «имперской» проблематики выходит на новый уро-вень - от преимущественно регионального к проблемно-тематическому подходу, к углубленно-му анализу отдельных аспектов имперской истории России. Одним из проявлений данной тен-денции является рецензируемый сборник - первая работа по истории миссионерской деятельности, религиозных обращений и веротерпимости в императорской России.

Выбор религии в качестве основной темы исследования не случаен. Составители сбор-ника подчеркивают, что «религии были носителями базовых ценностей и форм самосознания дольше, чем любое другое человеческое установление» (с. 2). По словам одного из авторов сборника Т. Уикса, «в донациональную эпоху религия была куда более ощутимым, создающим прочные связи аспектом идентичности, нежели смутные "национальные чувства"» (с. 71). Со-ставители отмечают, что религиозные верования в императорской России не ограничивались рамками духовного опыта личности или замкнутой общины. Они взаимодействовали со сферой политических убеждений, с различными формами идентичности - национальной, региональной, языковой, сословной, расовой, профессиональной и тендерной.

Должно ли было обращение в православие непременно вести к русификации? Можно ли было остаться русским, не будучи православным (иными словами, возможен ли был «русский католик», «русский баптист» и др.)? Являлось ли отпадение от «господствующей церкви» актом политической нелояльности? К чему вело использование миссионерами на окраинах местных языков - к сближению с центром или, напротив, к усилению национализма? Какие мотивы - религиозные или социально-экономические - преобладали при переходе в православие социальных низов окраин? Эти и многие другие вопросы, тесно связанные с проблемой самосознания подданных Российской империи, нашли отражение в книге.

При освещении столь многогранной темы, как имперская история России, перед соста-вителями сборника стояла сложная задача - сочетать анализ конкретных проблем с освещением общей перспективы развития национально-религиозных отношений. В целом составители ус-пешно с ней справились. Двенадцать статей сборника объединены в три раздела - «Западные регионы: христианство и иудаизм», «Обращение анимистов и буддистов», «Перед лицом исла-ма». Некоторые авторы рассматривают политику государства и Церкви по отношению к круп-ным конфессиональным группам - народам Поволжья, Приуралья и Сибири в XVI-XVIII вв. (М. Ходарковский), иудеям (Дж. Клайер), униатам Западного края (Т. Уикс), аборигенам Аляски (С. Кан), ламаитам-калмыкам и бурятам (Д. Шорковитц), мусульманам Северного Кавказа и Закавказья в XIX в. (Ф. Мосташари). Другие сосредоточились на анализе конкретных вопросов - деятельности епископа Афанасия Холмогорского в Архангельской епархии в конце XVII - начале XVIII в. (Дж. Михельс), отношении официальной иерархии к харизматическим движениям в православии на рубеже ХГХ-ХХ в. (Ю. Клэй), «возрождении язычества» у марийцев (П. Верт), роли женщин в сохранении исламских традиций среди татар Поволжья (А. Кефели), деятельности православной миссии в Казахстане (Р. Джераси). Интересна попытка Ш. Келлер сопоставить дореволюционное миссионерство с распространением марксизма-ленинизма в мусульманских районах после 1917 г., хотя эта единственная работа по советскому периоду выглядит скорее исключением среди остальных статей.

Лейтмотивом сборника является мысль об «экстраординарной связи православной мис-сии с государством, отличающей ее от западных аналогов» (с. 3,141). Следует отметить, что та-кая связь во многом была обусловлена объективными обстоятельствами - континентальным характером России, отсутствием четких границ между центром и периферией, исторически сложившейся слабостью гражданского общества. В этих условиях формально господствующая Православная церковь нередко была на окраинах обороняющейся стороной, а частые в устах миссионеров термины «восстановление православия», «возвращение отпавших к православию» - отнюдь не только риторической фигурой.

Нуждается в дополнительном анализе и вопрос о специфике православной миссии в сравнении с западными аналогами. Лишь детальное исследование позволит выявить ее своеоб-разие в таких сферах, как связь с государством, соотношение принудительных и культурно-просветительских мер и др. В сборнике присутствуют элементы сравнительного подхода. Так, католическая Контрреформация сопоставляется с деятельностью Афанасия Холмогорского и отношением официальных миссионеров к народным харизматическим движениям на рубеже XIX-XX вв. (с. 36, 69). Статус испанских «conversos» сравнивается с положением обращенных язычников и мусульман (с. 142), проводятся параллели между распространением православия и миссионерской деятельностью во французских и испанских колониях (с. 140). При всей важно-сти подобных сопоставлений они знаменуют лишь начальный этап длительной и сложной работы в рамках сравнительно-исторического подхода.

Материалы сборника позволяют серьезно скорректировать устоявшиеся представления о характере национально-религиозных отношений в Российской империи. Под покровом внеш-них привилегий Православной церкви в XVIII - начале XX в. развивались явления, заметно противоречившие ее официальному статусу. Власти России, озабоченные поддержанием цело-стности огромной империи, сохранением социальной стабильности и охраной гигантски растянутых границ, в своей политике очень часто отодвигали интересы Церкви на второй план. Это вело к хроническим, хотя и подспудным конфликтам: иерархи жаловались на недостаточ-ную помощь гражданских властей и их «потворство» иноверию, а те отвечали указаниями на недостаток эффективной деятельности миссионеров.

Препятствия для миссионерской деятельности могли возникать и в результате межве-домственной борьбы - так, Министерство государственных имуществ защищало интересы со-стоявших в его ведении калмыков (статья Д. Шорковитца), а Кавказское наместничество про-тестовало против подчинения Синоду Общества восстановления православного христианства на Кавказе (статья Ф. Мосташари). В работе Шорковитца рассмотрены конфликты между цер-ковной и светской администрацией в связи с обращением бурят во второй половине XIX в. Подобные конфликты были характерны для пореформенной эпохи, когда в политике светских властей значительно усилились начала веротерпимости. Проведенный Шорковитцем анализ можно дополнить рядом других примеров.

Так, в 1860-1870-е гг. власти упорно отказывались применять репрессии против протестантского движения «штундистов», охватившего губернии Южной России. Указывалось, что иноверцы не нарушают гражданских законов, государствен-ному порядку не угрожают, а гонения, с одной стороны, ожесточат их, спровоцируют конфликты, с другой же - создадут вокруг иноверия ореол мученичества. В Поволжье в эти же годы власти отказывались преследовать крещеных татар и башкир, отпавших от господствующей церкви. Иерархи жаловались, что «полицейские власти... хладнокровно встали на сторону отпадающих, как будто утесненных стародавним насилием православия». И даже в регионах с традиционно жесткой вероисповедной политикой (Привислянском и Западном краях) власти в конце 1870-х гг. склонялись к уступкам, перечисляя «упорствующих» униатов в католицизм .

Попытка переломить ситуацию была предпринята в начале 1880-х гг., когда на пост обер-прокурора Синода был назначен знаменитый консерватор и ближайший советник Алек-сандра Ш К.П. Победоносцев. В эти годы предпринимались решительные попытки отстоять господствующий статус Православной церкви, наполнить его реальным содержанием. Усили-лось финансирование миссионерской деятельности, создавались новые церковные структуры, принимались законы, ограничивающие иноверие, однако большинство этих мер не увенчалось успехом. Миссионерская деятельность и административно-политический натиск на иноверие глушились на окраинах саботажем местных элит и низшим чиновничеством, которое в основ-ном состояло из местных уроженцев. Даже после унификации административно-судебных структур окраин по общеимперскому образцу у местной верхушки сохранялись ее земли и со-циальный статус. Организации религиозных преследований препятствовали в пореформенную эпоху и позиция прессы, и связи России с Западом, и наличие независимого от государственной власти суда. Закономерным итогом подобной ситуации стало в начале XX в. движение к разделению государства и Церкви, в частности принятие 17 апреля 1905 г. указа «Об укреплении начал веротерпимости».

Разумеется, при всех возникавших на практике ограничениях православие официально оставалось «господствующим вероисповеданием», и нередко это вело к нежелательным, с точ-ки зрения светских властей, последствиям. Местные администраторы, ориентируясь на офици-альный статус православия, могли инициировать масштабные вероисповедные кампании, дос-тавлявшие немало хлопот Петербургу. В статье Уикса показано, что именно так начались кам-пании по обращению униатов Западного края в 1830-е и 1870-е гг. (первая окончилась для Пе-тербурга сравнительно благополучно, вторая же привела к тяжелым последствиям). Сходным образом в 1880-е гг. были инициированы меры против лютеран в Прибалтике, вызвавшие недовольство самого Победоносцева.

Местные власти, как правило, не обладали кругозором центральной администрации, по-этому для них оставались непонятными аргументы Петербурга, призывавшего к осторожности. Руководители правительства не могли остановить начавшегося движения и оказывались залож-никами ситуации. Это показывало, что связь Церкви с государством к началу XX в. стала при-обретать разрушительный характер и их разделение превратилось в настоятельную необходи-мость.

Так чем же все-таки была Российская империя как поликонфессиональное государство? Что преобладало в политике ее властей - принуждение или терпимость? Анализ материалов сборника показывает, что это не столько взаимоисключающие определения, сколько характери-стики разных этапов вероисповедной политики правительства. На раннем этапе (XVI-XVII вв.) религиозное самосознание редко отделялось от национального и социального, а смена веры чаще всего была делом социального и политического выбора (этот период детально проанализирован М. Ходарковским). В православие переходили представители знатных родов, оно распространялось благодаря движению переселенцев и смешанным бракам. Широко применялись «пряник» и «кнут» - подарки, освобождение от податей, прощение преступлений, с одной стороны, и уничтожение храмов, земельные конфискации, раскладка на некрещеных дополнительных повинностей -с другой. Действовала и собственно религиозная миссия (архиепископ Гурий, митрополит Гермоген в Казанской епархии), однако ее успехи не могли быть прочными при отсутствии у Православной церкви развитой системы образования.

Иной становится ситуация после проведения петровских реформ. В этот период смягчи-лось отношение к западным исповеданиям, была осознана необходимость изучения иных куль-тур для успеха миссионерской деятельности. Одновременно ужесточилось отношение к кон-фессиям восточных регионов страны - исламу и язычеству, с непривычной для традиционно-патриархального государства жестокостью утверждалась идеологическая унификация. В 1740-1760-е гг. была развернута массовая насильственная христианизация народов Поволжья и Си-бири, усилился натиск на старообрядчество (к сожалению, последний аспект не нашел отраже-ния в сборнике). Провал насильственных мер, приведших к крупным восстаниям и бегству иноверцев за границу, побудил государство ограничить поддержку Православной церкви и фактически свернуть на время деятельность миссии.
Вторая половина XVIII в. - время максимального благоволения Петербурга иноверию и наиболее заметного отхода от покровительства Православной церкви. Власти узаконили привилегии неправославной иерархии, ее права по отношению к пастве, в некоторых случаях искусственно создавали управленческие структуры иноверных исповеданий (ислама, иудаизма, ламаизма). Эти меры, как подчеркивают авторы сборника, во многом были призваны «отсечь» иноверие от внешних центров влияния -Тибета, Монголии и Китая (в случае с ламаитами), Турции и Ирана (в случае с мусульманами). Государство даже пыталось охранять «чистоту веры» приверженцев неправославных исповеданий, а иногда и поощряло их распространение. Так, именно покровительство Российского государства во многом способствовало утверждению в XVIII в. ислама среди казахов и киргизов.

Легализация неправославных исповеданий вызывала острый протест господствующей Церкви. Между тем этим путем государство решало собственные задачи - приобретало важный рычаг воздействия на иноверие. Светские власти получали возможность регламентировать численность духовенства и религиозных учреждений иноверцев, влиять на взаимодействие духовенства с паствой, на характер религиозного образования и др. Вызывая протест у Православной церкви, такая ситуация без энтузиазма воспринималась и самими иноверцами. До поры до времени стороны предпочитали худой мир доброй ссоре, однако со второй половины XIX в. существовавшая в России система национально-религиозных отношений стала подвергаться ударам и «справа» и «слева», что стало важным симптомом ее кризиса.

Параллельно с политико-административными мерами в XVIII и особенно XIX вв. развивалась миссия, опиравшаяся в своей деятельности на культурно-просветительские средства. Активизацию деятельности подобной миссии в начале XIX в. авторы сборника связывают с влиянием идей романтизма, когда «национальная принадлежность начала рассматриваться как проявление определенной внутренней сущности, а не только как дело внешнего конформизма» (с. 340). В статье С. Кана о деятельности на Аляске Иоанна (в монашестве Иннокентия) Вениаминова детально проанализированы главные использовавшиеся им средства - употребление местных языков при проповеди Православия, терпимое отношение к местным обычаям, обучение более прогрессивным приемам хозяйства, защита от злоупотреблений светских властей. Подобный подход позволил миссии пустить на Аляске глубокие корни и выстоять в соперничестве с протестантами после перехода территории под власть США. Вместе с тем причину успеха Иоанна нельзя видеть лишь в отдаленности территории от остальной России и относительно слабой связи миссии с государством, как это делает Кан. На схожих с Аляской принципах основывалась Алтайская миссия архимандрита Макария (Глухарева), расположенная в глубине России. Очевидно, дело было не только во взаимоотношениях с государством, но и в успешном развитии системы православного образования с начала XIX в. К сожалению, деятельность Алтайской миссии не нашла отражения в сборнике, что серьезно искажает общую перспективу истории миссионерской деятельности Православной церкви в XIX - начале XX в.

Если первая половина XIX в. была временем успешного развития «культурной» миссии, то вторая принесла с собой ряд конфликтов и проблем. Усилились национальная мобилизация и интеграция на окраинах империи, вызвав, в свою очередь, подъем националистических тенденций в среде великорусского населения. В этих условиях ранее предоставленные иноверцам права стали восприниматься как угроза социально-политической стабильности, а желанной целью оказалась максимальная национально-религиозная гомогенизация страны. Континентальный характер Российской империи вызвал у теоретиков национализма определенную аберрацию понимания: Россия воспринималась как возникающее национальное государство, а не как полиэтничная империя, что вело к многочисленным конфликтам. В статье Р. Джераси показано, как нарастание националистических тенденций в среде русских поселенцев в Казахстане серьезно затрудняло здесь дело православной миссии.

В целом перед миссионерами на востоке империи остро стоял вопрос - использовать ме-стные языки или настаивать на культурной ассимиляции местного населения? Эта дилемма, представленная именами Н.И. Ильминского и Евфимия Малова, так и не получила разрешения до конца существования Российской империи, отразив сложности формирования русского на-ционального самосознания.

Наряду с ростом национализма важной особенностью пореформенной эпохи было уси-ление индивидуализма, высвобождение личности из рамок сословно-патриархальных структур. Это способствовало подъему народных харизматических течений, проанализированных в статье Ю. Клэя («беседчики» и «трезвенники» Самарской губ., «подгорновцы»

Харьковской губ., «иоанниты», «имяславцы» и др.). По мнению Клэя, неспособность официальной иерархии найти подход к «харизматикам», наладить диалог с ними явилась важ-ным симптомом кризиса официального православия. В то же время трудно согласиться с авто-ром, что причиной кризиса стало шедшее из духовных академий влияние рационализма. Как раз для конца XIX в. была характерна иная тенденция - власти духовного ведомства во главе с Победоносцевым открыли решительный поход против всего, что несло печать рационализма. Делались попытки «опростить» преподавание в духовных академиях и семинариях, ужесточить контроль над учениками, ограничить свободу научного поиска рамками «народных преданий», наполнить клир и миссионерскую среду «людьми из народа» без специального образования. Представляется, что именно эти меры, а не чрезмерный рационализм академий в конечном счете способствовали неудаче Церкви при столкновении с конфликтами и противоречиями XX в.

Очевидные слабые стороны православной миссии, ее неудачи в борьбе за духовное единство государства побудили авторов в целом критически оценить миссионерскую деятель-ность Православной церкви. Между тем подобный подход представляется односторонним. Так, трудно согласиться с категоричным выводом Уикса о том, что «массы униатов-украинцев не желали быть поглощенными Православной церковью», а «католическо-униатское единство бы-ло намного сильнее, чем связь униатов с Россией и православием» (с. 81). Действительно, при обращении униатов Холмщины применялись массовые насилия. Однако далеко не все униаты присоединялись к православию под давлением репрессий. Если к 1875 г. в православие было обращено около 250 тыс. униатов, то после указа 17 апреля 1905 г. на территории Холмщины в католичество перешла меньшая часть обращенных - около 120 тыс. Более того, по словам Д. Поспеловского, «за двадцатилетнее владычество над этими краями религиозно крайне нетер-пимого польского межвоенного режима... переходы в католичество были единичными и редки-ми». Схожей была ситуация в Прибалтике. Здесь к началу 1880-х гг. числилось от 120 до 150 тыс. православных, за 1880-е гг. к господствующей церкви присоединилось от 18 до 28 тыс., а после 1905 г. отпало в лютеранство около 11 тыс. человек. Очевидно, факторы, притягивавшие к православию социальные низы окраин, нуждаются в дополнительном изучении .

Нельзя принять без оговорок и тезис Уикса о том, что «"просвещенная" политика Екате-рины II была в значительной степени направлена против католической церкви как института» (с. 73). Известно, что после первого раздела Польши были сохранены средства католической кафедры в Белоруссии, в 10 раз превышавшие средства местной православной кафедры. За ка-толическими монастырями были утверждены их владения (в то время как православные секу-ляризованы), на территории России сохранен орден иезуитов, было практически разрешено об-ращать униатов в католичество . Нуждается в серьезном уточнении тезис о том, что «теория официальной народности» С.С. Уварова являлась формулировкой национализма и господ-ствующей идеологией Николая I (с. 1, 278). Формула Уварова никогда не имела статуса госу-дарственной идеологии (тем более неуместно ставить ее в один ряд с марксизмом-ленинизмом). Режим Николая I в целом был далек от национализма, опирался на сословно-легитимистские, династические начала (движение эстов и латышей к православию в 1840-е гг. было остановлено силами правительства в угоду влиятельному остзейскому дворянству). В целом вопрос о русском национализме, времени его появления и этапах развития нуждается в дополнительном изучении.

Важным недостатком сборника является отсутствие материалов о положении старооб-рядцев и сектантов. Видимо, об этом стоило упомянуть во введении или заключении. Без такого упоминания теряется представление о важных закономерностях вероисповедной политики и конфессиональных процессов в Российской империи (так, натиск на мусульман и язычников в 1740-х и 1830-1840-х гг. сопровождался ужесточением репрессий против старообрядцев и сектантов, а подъем харизматических течений в православии совпал по времени с возникновением «штундизма» и других протестантских движений). Стоило подробнее сказать и о Прибалтике (то, что вероисповедная борьба затронула этот ранее спокойный край, являлось важным показателем кризиса религиозной политики государства в конце XIX в.). Следовало уделить больше внимания эволюции русского религиозного законодательства, особенно во второй половине XIX - начале XX в. (такой важной мере, как указ 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» посвящены разрозненные упоминания в отдельных статьях, из-за чего характер этой меры остается не совсем ясным).

Структура сборника отразила характерное для современной западной историографии преобладание культурно-антропологического подхода над институциональным и правовым - в ее основу положены регионы и национально-религиозные меньшинства, в отношении которых осуществлялась правительственная и миссионерская деятельность. Между тем при таком под-ходе во многом теряется целостность изложения, отходит на второй план то общее, что объеди-няло все описанные в сборнике меньшинства, - религиозная политика имперского государства. Возможно, более уместным для сборника было бы размещение материала не по тематическому, а по хронологическому принципу.
Несмотря на указанные замечания, работа западных историков заслуживает, на мой взгляд, положительной оценки. Во введении составители предупреждают, что книга - «реког-носцировка в неизведанную сферу, которая в ближайшие годы должна стать объектом более тщательной разработки».

Представляется, что рекогносцировка удалась. Даже те положения сборника, с которыми хочется не согласиться, плодотворны - они стимулируют научную дискуссию. Можно утверждать, что сборник оживит исследования по данной теме, а поднятые в нем вопросы подвергнутся дальнейшему изучению.

Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Ed. by Robert P. Geraci and Michael Khodarkovsky. Ithaca and London: Cornell University Press, 2001.
Укажу лишь некоторые из этих работ: Gегасi R. Window on the East. National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca and London, 2001;KhodarkovskyM. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600-1771. Ithaca and London, 1992; Klier J. Imperial Russia's Jewish Question, 1855-1881. Cambridge, 1995; Russia's Orient: Imperial Borderlands and Peoples. 1700-1917 / Ed. by D. Brower and E. Lazzerini. Bloomington, 1997; Steinwede1 Ch. The Local Politics of Empire: State, Religion and National Identity in Ufa Province, 1865-1917. PhD dis-sertation. Columbia University, 1996; Weeks T. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1861-1914. DeKalb, 1996.
См. об этом: Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III. M., 1996; Idem. Church-State Relations in Nineteenth-Century Russia // Russian Stu-dies in History. Spring 2001. Vol. 39. № 4.

Преображенский И.В. Отечественная церковь по статистическим данным с 1840-41 по 1890-91 гг. СПб., 1897. С. 53; Всеподданнейший от чет обер-прокурора Святейшего Синода по ве-домству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. С. 29-31; Поспеловский Д. Православная церковь в истории Руси, России и СССР. М., 1996. С. 123.
Знаменский П.В. Учебное руководство по истории русской церкви. СПб., 1896. С. 388-391.