Религиозные параметры социальной психологии

Самым простым и частым способом вторжения социологической науки в российскую действительность 1990-х годов являлось (и является) упоминание о веберианской концепции “протестантской этики” как первопричины желаемого капитализма. На протяжении господства большевиков Вебер был тем более под запретом, что он воспринимался как конкурент Маркса, а не просто как антимарксист. В 1990-е годы его книги были изданы неоднократно, тезис о том, что православие есть тормоз российского развития стал расхожим газетным оборотом.

Само по себе это, видимо, сигнализировало о глубине антиклерикализма российской интеллектуальной элиты. В лучшем случае, пытались найти аналог “протестантской этике” в российском старообрядчестве, повторяя ход мысли первых русских революционеров, равно как и некоторых “научных атеистов” советской эпохи.

Наиболее интересным проявлением такой мифологизации достаточно частной и устаревшей социологической концепции стало исследование, проведенное в апреле 1997 года под руководством Татьяны Кутковец совместно с православным богословом Андреем Зубовым и политологом Денисом Драгунским. Было опрошено 1593 человека, причем вопросы формулировались исследователями с расчетом, чтобы они отражали “православную”, “протестантскую” и “секулярную” точки зрения5. Позднее тот же инструментарий был использован при опросе в Латвии Леоном Тайваном.

Для примера: в качестве “православного” на вопрос о смысле жизни предлагался ответ “Мы живем только раз, и не стоит растрачивать жизнь на земные (мирские) соблазны — нужно стараться посвятить себя высшим духовным”; в качестве “протестантского”: “Мы живем только раз, поэтому нужно со всей ответственностью относиться к своим поступкам, помня о добре и зле”; в качестве “секулярного”: “Мы живем только раз, поэтому нужно постараться взять от жизни как можно больше”.

Авторы опроса были поражены тем, что крайне малое число респондентов не выбрало ни одного варианта ответа (“не знаю” отвечало менее процента). Во-вторых, социологи были заворожены тем, что большинство респондентов уверенно выбирали “протестантскую” позицию (60—65%). Вообще цифры были крайне стабильны: “секулярную” позицию занимали 25%, “православную” 10%.

То, что для Вебера было принципиально главным — отличие кальвинизма как глубоко индивидуалистической религии, основанной на очень своеобразном понимании предопределения — вообще не нашло отражения в опросе. Инструментарий, выработанный социологами, очень многое говорит о восприятии этими конкретными социологами действительности, но очень мало говорит и об этой действительности, и о ее восприятии гражданами России. В сущности, то, что замысливалось как “секулярная” позиция, есть позиция безответственного гедонизма и анархизма, соответствующая не реальной психологии западного секулярного общества, а карикатурному представлению о Западе, которое культивировалось коммунистами в ходе холодной войны.

А вот то, что социологи смоделировали как “протестантскую” позицию, есть и на Западе самая распространенная позиция, но это позиция здравого смысла. Примечательно, что то, что английский язык определяет как “общепринятый” смысл, русский предпочитает характеризовать как “здравый”, оставляя возможность предположить, что “общепринято” может быть и нездоровое, больное отношение к жизни. Но нет: и в России здравый смысл является одновременно и общим.

По этому опросу, между прочим, 49% людей заявили себя православными, 0,8% — протестантами. Но лишь 33% заявили, что верят в загробную жизнь. К сожалению, не был задан вопрос о вере в Бога, на который стабильно по другим опросам отрицательно отвечают многие, заявляющие себя православными.

“Православие” в этом опросе — это ригористический, репрессивный, аскетический идеал поведения, у которого могут быть приверженцы, но вряд ли могут быть люди, следующие ему в жизни. “Протестантизм” для русского интеллектуала — это идеальное соединение свободы с ответственностью, золотая середина между православной неотмирностью и “секулярным” гедонизмом. Православие и секуляризм взяты в карикатурном виде, протестантизм — в идеализированном.

К сожалению, как и всегда с социологическими исследованиями, приходится сожалеть о том, что не были заданы некоторые вопросы (в то же время вопрос об отношении к клонированию вряд ли можно считать удачным, отношение к этой теме носит слишком случайный характер). Самым близким был вопрос об отношении к власти: должна ли она быть свободна от контроля общества, подконтрольна — или контроль общества над властью есть лишь пустые слова (разумеется, нашлись и представители первой, “православной” точки зрения, около 16%, и представители последней, циничной — 22%, а большинство выбрало разумный средний ответ). Вряд ли приходится сомневаться, что большинство людей декларируют уважительное отношение к свободе и ответственности, что лишь меньшинство готово признаться (возможно, не так уж искренне) в оголтелом гедонизме и что еще меньшее меньшинство готово заявить себя приверженцами аскетизма. На этом уровне различия Запада и Востока, Первого и Третьего мира мира не обнаружить, все хотят быть здоровыми, богатыми, ответственными, свободными.

Решающим является другой вопрос: насколько человек готов поступиться свободой и деньгами ради гарантированного будущего? Что предпочтет он в критической ситуации: свободу или порядок? оставит ответственность за собой, даже если это будет грозить неприятностями, или передаст ее в руки правительству или религиозному лидеру? Именно здесь проходит различие между современным западным обществом и обществом коллективистским. Пока принято считать, что Россия относится к обществу, в котором индивидуализм хотя и стал одной из основных ценностей, заметно потеснив коллективизм, однако в критические моменты именно коллективизм берет верх. Такое понимание российского общества может объяснить непоследовательность его движения в 1990-е годы. Выявить уровень коллективизма и попытаться установить связь между коллективизмом, индивидуализмом и различными типами религиозности — вот проблема, которая представляется наиболее перспективной для социологических исследований в России.

Многие исследования 1990-х годов дают, пускай и частично, ответы на вопрос о соотношении индивидуализма и коллективизма в российском сознании. Например, другое исследование того же года, проведенное совместно российскими и американскими социологами, охватило четыре тысячи молодых людей (17, 24 и 31 года). Распределение ответов поразительно напоминает распределение в исследовании Кутковец—Зубова—Драгунского: 53% выступило за частную собственность с ограничениями, 25% за неограниченную продажу земли, 10% целиком против частной собственности на землю. По этому же опросу большинство респондентов выступило в поддержку свободы личного самовыражения. Но в то же время большинство респондентов поставило свободу ниже поддержания общественного порядка: 65% отвечавших заявило, что свободу следует ограничить, чтобы увеличить безопасность населения. 10% заявили, что ограничения и составляют саму суть свободы, и лишь 10% выступили против каких-либо ограничений.

Западное отношение к власти и жизни в теории, восточное отношение к ним на практике, готовность пожертвовать свободой ради порядка, пожертвовать со слезами, словно Авраам Исааком, — это и есть главная специфика современного российского общества, в том числе религиозная. Именно она объясняет резкие колебания общественного мнения, немыслимые на Западе, когда за считанные недели рейтинги отдельных политиков взлетают до небес, чтобы тут же опуститься почти до нуля — взлетают при назначении политика руководителем правительства и падают при его увольнении. Опрос Кутковец 1997 г. содержал и прямой вопрос об отношении к Западу. И традиционное большинство обнаружило симпатии к Западу. А в конце 90-х уже все опросы фиксировали резкий рост антизападнических настроений. Но это антизападничество не исключало западничества, а сливалось с ним: люди одновременно бичевали Запад за войну в Косово и оправдывали войну России в Чечне тем, что Россия в данном случае поступает “по-западному”.

В конце концов, помимо социологических опросов, есть и такие мощные проявления общественного мнения, как выборы, как свободная пресса. В современной России много говорится и пишется о фальсификации выборов, об ограничении свободы прессы, но само говорение свидетельствует о том, что авторитаризм пока еще не наступил. Да и зачем ему наступать, если большинство партий поддерживают одну и ту же политическую линию, если большинство населения поддерживает правительственную политику.

Может быть, самым большим ударом для веры в российское “западничество” является поистине буддистское спокойствие, с которым был принят обществом отказ России платить по своим долгам 17 августа 1998 года. И коммунисты, и “либералы”, и верующие, и неверующие пускай даже и пострадали от “дефолта”, но менее всего обнаружили понимание того, что подобный дефолт выводит Россию за рамки западного сообщества и его нравственных норм. Вместо этого стал активно создаваться, и создаваться прежде всего снизу, образ России — как жертвы, образ Запада — как хищного и жестокого фарисея. Антизападническая риторика стала обязательной частью речей православных лидеров, как, впрочем, и большинства политиков. Это еще раз наглядно продемонстрировало, что не так важны декларируемые ценности, как иерархия ценностей и порядок, в котором личность и общество их реализует. Пока верховной ценностью в России остается коллектив, для обеспечения жизнедеятельности которого в жертву приносятся и право, и мораль, и личное благополучие, а иногда и жизнь ближнего.

Можно ли предположить, что российский коллективизм принципиально связан с православием, питается им или, напротив, что российский коллективизм создал своеобразный извод православия, в котором коллективистские ценности занимают более высокое место, чем, к примеру, в православии византийском или сербском? Вряд ли для какого-либо из утверждений такого рода есть основания. Если мы вспомним о том, сколь мало реальное число практикующих христиан в России (о чем говорилось в предыдущем разделе), и о том, сколь глубок и долог был разрыв с христианской традицией, мы скорее склонимся к тому, что современный российский коллективизм никак не мотивирован религиозно. В нем можно усмотреть остаточное явление коммунистической традиции, в нем можно усмотреть наиболее примитивную реакцию социума на глубокий и внезапный кризис, но было бы безответственно списывать этот коллективизм на православие, как было бы опрометчиво приписывать индивидуализм влиянию протестантизма.

Если выйти за пределы социологических данных и посмотреть на идущие в России политические дискуссии, мы увидим, что к религиозным ценностям в этих дискуссиях практически не апеллируют. И сторонники укрепления порядка в ущерб личной свободе, и сторонники расширения экономической и политической свободы личности обычно обходятся внерелигиозными аргументами. Несомненно, однако, что сторонники свободы (объединяющие в себе тех, кого на Западе определяют как либералов и консерваторов; соответствующие термины в России используются скорее для обозначения различных оттенков внутри номенклатуры) чаще критикуют православие как опору коллективистской психологии. Насколько это справедливо, мы обсудим в следующем разделе. Вообще же религиозный фактор действительно играет пока чрезвычайно маленькую роль в российской жизни, и сопротивление религии обусловлено, может быть, именно тем, что слишком часто о ней — неважно, в какой разновидности — говорят как о средстве спасения общества.